От автора
Я прошу извинения у моих читателей, что
на сей раз, вместо «Дневника» в обычной его форме, даю лишь повесть.
Но я действительно занят был этой повестью большую часть месяца. Во всяком
случае прошу снисхождения читателей.
Теперь о самом рассказе. Я озаглавил
его «фантастическим», тогда как считаю его сам в высшей степени реальным.
Но фантастическое тут есть действительно, и именно в самой форме рассказа,
что и нахожу нужным пояснить предварительно. Дело в том, что это не рассказ
и не записки. Представьте себе мужа, у которого лежит на столе жена,
самоубийца, несколько часов перед тем выбросившаяся из окошка. Он в смятении
и еще не успел собрать своих мыслей. Он ходит по своим комнатам и старается
осмыслить случившееся, «собрать свои мысли в точку». Притом это закоренелый
ипохондрик, из тех, что говорят сами с собою. Вот он и говорит сам с
собой, рассказывает дело, уясняет себе его. Несмотря на кажущуюся последовательность
речи, он несколько раз противоречит себе, и в логике и в чувствах. Он
и оправдывает себя, и обвиняет ее, и пускается в посторонние разъяснения:
тут и грубость мысли и сердца, тут и глубокое чувство. Мало-помалу он
действительно уясняет себе дело и собирает «мысли в точку». Ряд вызванных
им воспоминаний неотразимо приводит его, наконец, к правде; правда неотразимо
возвышает его ум и сердце. К концу даже тон рассказа изменяется сравнительно
с беспорядочным началом его. Истина открывается несчастному довольно
ясно и определительно, по крайней мере, для него самого.
Вот тема. Конечно, процесс рассказа продолжается несколько часов, с
урывками и перемежками, и в форме сбивчивой: то он говорит сам себе,
то обращается как бы к невидимому слушателю, к какому-то судье. Да так
всегда и бывает в действительности. Если б мог подслушать его и все записать
за ним стенограф, то вышло бы несколько шершавее, необделаннее, чем представлено
у меня, но сколько мне кажется, психологический порядок, может быть,
и остался бы тот же самый. Вот это предположение о записавшем все стенографе
(после которого я обделал бы записанное) и есть то, что я называю в этом
рассказе фантастическим. Но отчасти подобное уже не раз допускалось в
искусстве: Виктор Гюго, например, в своем шедевре «Последний день приговоренного
к смертной казни» употребил почти такой же прием, и хоть и не вывел стенографа,
но допустил еще большую неправдоподобность, предположив, что приговоренный
к казни может (и имеет время) вести записки не только в последний день
свой, но даже в последний час и буквально в последнюю минуту. Но, не
допусти он этой фантазии, не существовало бы и самого произведения,—
самого реальнейшего и самого правдивейшего произведения из всех им написанных.
|
