Психологическая помощь

Психологическая помощь

Запишитесь на индивидуальную онлайн консультацию к психологу.

Библиотека

Читайте статьи, книги по популярной и научной психологии, пройдите тесты.

Блоги психологов

О человеческой душе и отношениях читайте в психологических блогах.

Психологический форум

Получите бесплатную консультацию специалиста на психологическом форуме.

Динора Пайнз

Динора Пайнз
(Dinora Pines)

Бессознательное использование своего тела женщиной

Содержание:

Вступление

Пайнз Д. "Бессознательное использование своего тела женщиной". Пер. с англ. Е. И. Замфир под ред. проф. М. М. Решетникова. СПб.: совместное издание Восточно-Европейского института психоанализа и Б.С.К., 1997 г.

ЗАДАТЬ ВОПРОС
ПСИХОЛОГУ

Андрей Фетисов
Психолог, гештальт-терапевт.

Катерина Вяземская
Психолог, гештальт-терапевт, семейный терапевт.

Владимир Каратаев
Психолог, психоаналитик.

Софья Каганович
Психолог-консультант, психодраматерапевт, психодиагност.

Глава 3. Беспорядочные связи у подростков: представление клинического случая

Представлено в Британском психоаналитическом обществе
на симпозиуме «Агрессия и сексуальность», 17 марта 1976 г.

Целью настоящей статьи является демонстрация преобладания агрессивных импульсов, желаний и фантазий у восемнадцатилетней девушки и их тесной связи с ее сексуальными влечениями.

Ко времени обращения Мария вела чрезвычайно беспорядочную половую жизнь. Она обратилась за помощью по поводу нарушений сна, постоянного страха смерти и неспособности учиться, когда она предоставлена сама себе. Скрытыми причинами обращения были ее депрессия и низкая самооценка.

Мария была хорошенькой, холеной и производила впечатление многоопытной девицы, когда использовала свое взрослое тело, чтобы изобразить, что ей присущи свойственные восемнадцати годам гетеросексуальные потребности. И особенности ее характера, и ее внешне нормальная сексуальность оказались хрупкой скорлупкой, укрывающей уязвимого, перепуганного ребенка, боящегося собственной агрессивности и нападения извне.

Она была старшим ребенком в белой семье, проживавшей в Африке. Мать кормила ее грудью до пяти месяцев и говорила после, что одно время Марию рвало «просто кошмарно». С самого начала ее тело было подвержено соматическому напряжению после приема пищи и получало облегчение только через неистовые изгоняющие спазматические движения. За Марией и ее младшими братьями и сестрами присматривали вечно меняющиеся няньки, так что она мало получила последовательной материнской заботы. Ей рассказывали об ее отчаянном соперничестве с младшими: она часто шлепала их, впрочем и своих нянек тоже. Однажды, когда ей было три года, и нянька несла ее, как это принято в Африке — за спиной, на них напал пьяный, угрожая разбитой бутылкой. Ее детство было, кроме того, отмечено травмирующим заболеванием в возрасте шести лет: она перенесла жестокий приступ бульварного полиомиелита. Когда ей было двенадцать, семья была вынуждена покинуть Африку по политическим причинам. Она обвиняла родителей за внезапный отъезд и непрерывно плакала и кричала. Раньше она прекрасно училась, но в английской школе у нее была низкая успеваемость. Она начала принимать наркотики. Первый сексуальный опыт она приобрела в шестнадцать лет.

Придя ко мне, Мария охотно согласилась лечиться, но с самого начала ее согласие было отмечено сильной потребностью контролировать меня и свои проявления чувств. Она сидела на стуле, непрерывно курила и говорила о своих проблемах, как будто о ком-то другом. Она идеализировала своих родителей и сестер, рисуя счастливую, дружную семью. Она ни в чем не упрекала мать, и я сочла, что детское соперничество с братьями и сестрами превратилось в возвратное материнство по отношению к ним. Только на своего соблазнительного отца она могла иногда выплеснуть гнев, впрочем часто замещая этот гнев установлением власти над молодыми людьми. Она использовала свое привлекательное тело, чтобы подцепить себе какого-нибудь приятеля, когда ее охватывала сексуальная потребность, и так же легко давала ему отставку. Таким образом, она могла контролировать ситуацию и изгонять ненужного ей человека по своему усмотрению. С мужчинами постарше она разыгрывала Лолиту, предлагая свое тело, словно маленькая хорошенькая девочка. Она возбуждала их возней, а затем отказывалась дойти до конца, советуя мужчине держать себя в руках.

Сексуальная жизнь была для Марии основным средством дать выход своим агрессивным чувствам и желаниям. Она позволяла ей возбуждаться и ослаблять контроль над своим телом (хотя она и не достигала никогда полного оргазма) и своей речью, скандаля и ссорясь после очередного приключения. Только после этого ее самооценка восстанавливалась, и она ощущала мир и покой, так как не дала кастрировать себя, а, скорее уж, кастрировала партнера. Чувство любви и зрелые объектные отношения для нее не существовали.

Первый год анализа ушел на установление лечебного союза и частичную проработку ее полнейшего отрицания агрессивных чувств и желаний. Со временем она стала засыпать, используя мой голос как вспомогательное Эго ( auxiliary ego ). Она говорила себе: «Уснуть — не значит умереть». В конце первого года она впервые рассказала свой сон, в котором она пыталась управлять автомобилем. Отец бежал сбоку, пытаясь помочь ей. Она чувствовала себя страшно виноватой перед ним. Путем ассоциаций она вспомнила, как сердилась на отца за то, что он рассказал кому-то, как она плакала, увидев его в тюрьме. Ее мысли затем обратились к пережитому в больнице, когда она, намочив постель, и без того была перепугана, а няньки ее еще и отругали. В ее памяти воскресло, как они смывали с ее тела мочу и испражнения в стеклянные судна, отстраняясь с брезгливым отвращением, словно от страшнейшей заразы, как будто ее тело было вместилищем только чего-то опасного и позорного. Она вспомнила себя сидящей на заднем сидении автомобиля, когда ее отец наехал на человека и сломал ему ногу; потом ей сказали, что тот человек умер. Накануне вечером она думала о том, чтобы лечь у меня на кушетку и о своем сопротивлении этому: лечь на кушетку — означает ослабить контроль над телом и над эмоциями; это опасно, это может заставить ее ощутить себя беспомощной.

После этого сновидения открылась масса материала о ее госпитализации с полиомиелитом, включая болезненный опыт с трубками, которые с силой запихивали в каждое отверстие ее тела, несмотря на ее сопротивление. Она заметила, что родителям позволяют приходить к детям в больницу только когда ребенок умирает, и поэтому испугалась, когда отец, переодевшись в белый докторский халат, прокрался ее навестить. К ее ужасу, в этот день умерла девочка на соседней кровати. Мы начали понимать чувства Марии — сразу и радость, и вину: отец принадлежал ей одной, таким тайным, возбуждающим способом, но по пятам за этим шла смерть. Мать не могла прийти к ней — она была беременна и несколько месяцев спустя родила своего последнего ребенка. Мария видела в ее отсутствии только то, что мать ее бросила, а рождение малыша заставило ее испытать и горшее унижение: мать рожает отцу детей, а она сама может только болеть и чахнуть. Мы понимали теперь, как важно было для Марии отрицать свою беспомощность и вернуть себе контроль за своим телом и чувствами, обратить пассивность в активность.

Когда это сновидение было истолковано и проработано и установилось доверие к аналитику в качестве отца, Мария, в конце этого первого года, смогла, наконец, лечь на кушетку. Она все лучше находила вербальное выражение агрессивным чувствам, вместо того чтобы оборачивать их против самой себя в виде депрессии и снижения самооценки. Вместе с тем заметно ослабела ее беспорядочность в связях. Тело больше не было для нее единственным средством выражения чувств, тревога теперь меньше руководила ею, и она смогла учиться. Она поступила в университет.

Мария смогла вербализовать фантазию, которая, очевидно, имела огромное влияние на ее жизнь. Она лежит парализованная в постели, из нее торчат эти трубки. Мать спокойно доказывает, что она умерла и трубки надо вынуть (отсоединить), а отец плачет и умоляет ее оставить Марию в живых. Эта фантазия, где мать наказывала ее лишением жизни, показывала, что Мария чувствует вину за нормальное детское желание: занять место матери в качестве сексуального партнера отца и матери его детей. Но эта фантазия высвечивала еще и ее желание идентифицироваться со спокойными логичными женщинами — ее матерью и аналитиком,— несмотря на страх, что они ее враги. Надо сказать, негативные чувства при переносе никогда не находили у нее вербального выражения, только телесно-материальное. Например, она отыгрывала свое негодование по поводу нашей разлуки на выходные тем, что не являлась перед ними и после. В то же время, ее страх смерти также усиливался перед выходными и после них. Эта фантазия, кроме того, содержала ее убеждение, что она должна оставаться маленькой девочкой, а не становиться взрослой женщиной, бросающей вызов матери и аналитику. Таким образом, мы увидели в ее промискуитете компромисс между желанием быть сексуально активной взрослой женщиной и страхом перед агрессивным состязанием, которое может навлечь на нее грозную месть матери. Мы также смогли понять, что полиомиелит казался ей наказанием за битье сестер, агрессивность со служанками и за эдипальные желания. Если трубки — это пуповина, значит ее мать никогда не хотела, чтобы она жила, так что ее псевдосексуальность можно рассматривать как тревожно-обусловленную. Она представляет собой компромисс между бегством от отца и нахождением похожего на него мужчины. Но более всего в этой ее фантазии представлено чувство Марии, что она никогда не сможет покинуть родителей, так как не имеет отдельного Собственного Я и никогда не сможет стать личностью или быть одной.

Вслед за анализом этих защит и высвобождением ее агрессивных чувств и желаний, мы вошли во второй год и вторую фазу лечения. Жизнь Марии в корне переменилась. Она ходила на занятия в университет, хорошо училась и обнаружила, к своей радости, что может быть одна. В первый раз в жизни она влюбилась, в товарища-студента. Она смогла проявлять к Джону нежность и любовь, а не только агрессию, и это были ее первые зрелые объектные отношения. Она радовалась, что ей лучше, у нее исчезли страх и желание смерти. Она поняла, что ее ненависть к отцу началась с тех пор, когда ее взяли с собой навестить его в тюрьме и они оба плакали.

К несчастью для Марии, в это время я внезапно заболела, пришлось лечь в больницу и прекратить работу на два месяца. Она написала мне несколько нервных писем, а когда я вернулась к работе, оберегала меня от любых агрессивных чувств. Они отщепились; она отыгрывала их на Джоне, стала с ним требовательной, регрессировала. Кроме того, ее агрессия опять обратилась вовнутрь, так как к ней вернулся страх смерти, и на этот раз вышеупомянутые уговоры на ночь уже не помогали. У нее снизилась академическая успеваемость, но в первый раз она смогла высказать агрессивные чувства, упрекая аналитика, словно перед ней была ее мать. Теперь ее агрессивные фантазии сосредоточились на гениталиях. Она стала бояться полового акта с Джоном и требовать успокоения, от самого Джона, своей семьи и меня, как будто чувствовала, что не может больше контролировать свою агрессию. Она всхлипывала: «Я много раз мысленно Вас убивала, но никогда не желала Вам заболеть!» Она начала понимать, что от Джона ей всего-то было нужно, чтобы он ее погладил, прижал к себе, взял на ручки, а она бы свернулась клубочком. Этих радостей можно было добиться только через псевдовзрослую сексуальность, и она платила за них, позволяя в себя проникнуть, но от этого (и только от этого) она делалась холодной и испытывала ужас, потому что интромиссия вновь пробуждала ее страх перед вторжением в ее тело, кастрацией и дезинтеграцией. Она сказала: «От этого я словно полностью лишаюсь рассудка и боюсь потерять контроль над своим телом, боюсь озвереть сама, и боюсь, что он озвереет, но если у меня нет мальчика, я ощущаю себя в пустоте». Здесь для нас опять стало проясняться, что ей трудно отличить — жертва она, или агрессор.

По мере регресса Марии оральные первоисточники ее сексуальности стали более отчетливыми. Она бранилась за едой с братьями и сестрами. Ее стало рвать перед сношением, она стала бояться, что ее тело очень уязвимо, что Джон запросто там что-нибудь повредит. Снова ее мысли обратились к отцу в белом халате, времен ее болезни, и она сказала: «Теперь я понимаю, что этот парень может и спасти, и убить меня». После этой сессии ей стало много лучше, но вслед за очередным сношением она принялась плакать и с отчаянием кричала: «Я не знаю: или я фригидна, или какой-то импотент!» Она больше не могла отрицать, что ее тело содержит пустоту, скверные и опасные испражнения и мочу. Настало время скорбеть об утраченном пенисе. Она слегла в постель на неделю, словно тяжелобольная, много плакала и настаивала, чтобы Джон с нею нянчился. Когда они возобновили сексуальные отношения, слез у нее больше не было, а было ощущение покоя и примирения со своей женской сущностью. Она засмеялась и спросила Джона, перед тем как заняться любовью: «Ты ведь меня не убьешь?»

Теперь она смогла открыть мне некоторые свои садистские сексуальные фантазии. Например, она несколько недель испытывала боль где-то в глубине и внизу своего тела и ощущала его сгустком темноты, и если бы она дала себе волю и утратила контроль, большие острые куски стекла вырвались бы из нее и изранили бы ее и Джона. Страх перед пенисом содержал в себе проекцию: опасность исходит из глубин моего тела. Отношения с Джоном стали портиться, так как Мария поняла, что он в точности похож на ее отца и обращается с ней тем же самым соблазняющим образом, но заявляет, что хочет быть свободен и знакомиться с другими девушками. Она осознала свою ненависть к нему и временами ужасалась своим, почти не вытесненным, инцестуозным фантазиям. Она почувствовала, что больше не может выносить эти садомазохистские отношения или постоянный страх, что ее бросят, и решила расстаться с Джоном.

Мы вошли в третью фазу анализа. Мария никем не заменяла Джона, так как теперь она научилась быть одна, но бросив его, она быстро регрессировала и ее хрупкие защиты рушились с ужасающей быстротой. Лопнула оболочка спокойствия и многоопытности, и обнажилась страшная ярость. Она вела себя, как голодный, брошенный ребенок, бессонный, маниакальный и гонимый. Ее гнев выражался в упреках матери за недостаток материнского тепла, за то что та бросила ее, пойдя работать. Она негодовала на меня, за то, что я, заболев, тоже бросила ее, и металась при этом по комнате или громко и злобно кричала и плакала. Затем появились садистские фантазии, в которых она была крошечным ребенком, крадущимся к своему уснувшему отцу среди высокой африканской травы. Подкравшись, она режет его с яростью острым куском стекла. Течет кровь, но он спокойно спит, она ничем не может повредить ему. Ни следа ни осталось от взрослой сексуальности, так как новыми объектами ее гнева стали мать и аналитик. И наконец, она обратила свою агрессию в полную силу против себя, лежа дома в постели и умоляя мать убить ее или угрожая ей уморить себя голодом. Она разбила в доме несколько окон. В конце концов ее суицидальные намерения и аутоагрессия стали столь сильны, что ее пришлось уложить в больницу, где она и пробыла несколько месяцев.

Когда она вышла из больницы, она отправилась в студенческое общежитие и отказалась встречаться с семьей. Мы встречались регулярно, пока она была в больнице, и теперь приступили к более интенсивному лечению. Живя в общежитии, она всегда спала с юношей, используя его как защиту, но в этом не было ничего сексуального, так как снова ее желанием было только обнимать и быть обнятой. Она сказала мне, что это началось, когда она вернулась домой после полиомиелита, и маленький мальчик обнимал ее и купал, а родителям в то время было не до нее. Ее первому соблазнению в шестнадцать лет фактически предшествовало то, что ее искупали. В желании быть обнятой содержалось еще и желание, чтобы ее защитили от ее собственного сильного желания совершить самоубийство.

Тем не менее, последовал еще один суицидально окрашенный поступок, а затем ее гнев стал проявляться в переносе: я чувствовала себя высосанной досуха; она извергала из себя мои интерпретации, точно так же, как младенцем извергала материнское молоко, как ее вагина позднее изгоняла из себя пенис. Многочисленные фантазии о ее собственном теле, источающем гной или полном заразы, переполняли ее, внушая ей омерзение, так что она не могла позволить ни одному мужчине находиться поблизости от нее. Временами ее попытки вызвать мой гнев были почти нестерпимы; а временами она обращала свою агрессию на себя в виде психосоматических симптомов. Иногда ей казалось недостаточным кидаться на меня словесно и ей страстно хотелось меня ударить.

После нескольких бурных месяцев, которые были похожи на битву за власть между нами, Мария стала выходить из регрессии. Она вместе с подругами переселилась в квартиру и вернулась в университет. Ее стало радовать ощущение собственной личности, отдельной от родителей, и она больше не отыгрывала фантазию о том, что она парализована. Она стала более самой собой, реальным человеком, чем я когда-либо ее знала. Новая приятная способность — быть внимательной к своей семье и друзьям и искренне заботиться о них — вдохновила ее на то, чтобы постараться понять корни и цели своего садизма и агрессивной злобы, против которых она так долго защищалась.

Наибольшую трудность для Марии по-прежнему представляла ее неспособность к отношениям с мужчиной, и это стало главным содержанием нашей работы в последующие несколько месяцев. Из-за тревоги, связанной с сексуальностью, она больше не могла заменять меня сексуальным партнером. Воровство в магазинах стало заменой промискуитету. Фрустрация и гнев выражались битьем посуды. Что поражало нас обеих, так это то, что она приходила бить посуду к себе домой, зная, что ее спокойная, логичная мать сумеет удержать ее там под контролем. Неожиданно Мария поняла, что была способна к половому акту, завершающемуся оргазмом, только дома, зная, что мать поблизости и может послужить вспомогательным Эго для контроля над ней. Теперь она знала, что избегать сексуального вообще и оргазма в частности ее заставлял страх перед собственной слепой, убийственной яростью.

Когда в анализ поступил новый материал о ее госпитализации, он прояснил защитную природу ее агрессии. Она вспомнила, как в больнице ее захлестывала ярость, но она не могла завопить — в носу у нее были те самые трубки. Она поняла то, что в ее фантазии лишь предполагалось: именно яростное стремление остаться в живых победило смерть. Ярость делала ее сильнее в моменты беспомощности, а при половом акте ярость просыпалась в ней в тот момент, когда она чувствовала, что ею управляет пенис партнера; это заставляло ее чувствовать себя парализованной, неспособной пошевелиться, как это было при полиомиелите. Она сказала: «Это ярость дает мне почувствовать, что я не просто тело, я живая внутри». И здесь зависть к отцу и гнев, что он может приходить в больницу и уходить, когда захочет, были спроецированы на сексуального партнера, чья эрекция управляла ходом полового акта независимо от ее действий. Зависть к отцу, кроме того, включала в себя фантазию, что отец может управлять всемогущественной, идеализируемой ею матерью и унизить ее посредством своего пениса, в то время как сама Мария, по ее ощущению, никогда не имела власти над ней: мать всегда бросала ее — ради работы, других детей и политики.

Пройдя этот этап анализа, Мария стала довольной и относительно спокойной. Она с удовольствием училась и нашла себе нового мальчика. Несмотря на то что он часто отправлялся за рубеж без нее, она не чувствовала себя брошенной или под угрозой дезинтеграции. Она решила, что после окончания университета уедет в Штаты, так что мы назначили дату окончания лечения. В анализ вошло новое чувство — у нас мало времени. Когда она с тревогой ждала результатов экзаменов, у нее вновь появились садистские фантазии, но на этот раз они не отщеплялись и она не отыгрывала их с мужчиной, а выражала их в своем переносе на меня. Например, увидев пустые молочные бутылки за моей дверью, она страстно захотела разбить их о мою голову, чтобы раздался треск и потекла кровь; но, уже рассказывая об этом, она смеялась, зная что это лишь фантазия, и добавила: «Я скоро стану чемпионкой Лондона по битью бутылок». Снова агрессия оборачивалась против нее в депрессивных настроениях и против меня на аналитических сессиях. Так нам однажды удалось интерпретировать ее желание кричать (а кричала она ужасающим образом). На протяжении двух сессий на кушетке словно были два человека: один с низким, громким, сердитым голосом, а другой — с высоким, логичным и холодным. Мы обе страшно устали от напряжения.

Третья сессия была спокойной и мирной, как будто было достигнуто оргастическое облегчение. Мы поняли, что в перенос Марии косвенно входил оргазм, подобный взрывной анальной разрядке, к которой она была близка со своим любовником, но побоялась ему довериться. Тут хлынул поток воспоминаний о стимуляции и удовольствии при ректальном измерении температуры в больнице, приводившем к облегчению напряжения у парализованной девочки, которая не могла даже сосать свой палец. Во время сношения ее анус был столь же отзывчивым и возбужденным, как и влагалище. Я предположила, что она боялась потерять контроль не только над своими агрессивными мыслями и фантазиями, но и над своим кишечником, и испачкать или заразить весь объектный мир. К моему удивлению, она отвечала, что накануне, когда у нее был «отходняк», она отправилась в туалет, чтобы ее вырвало, и с ней случился неконтролируемый приступ поноса, она запачкала весь пол. К ее удивлению, в этот момент депрессия отпустила ее, как будто ей принесло огромное облегчение то, что она изгнала из тела все содержимое — и уцелела. После этого она закурила джойнт (На американском сленге «joint» - сигарета с марихуаной – грубое обозначение мужского полового члена в состоянии эрекции), и, как она рассказывала: «Мне внезапно показалось, что он похож на пенис, и это было приятно. Я хотела поцеловать эту штуку, погладить ее, а когда сунула в рот, на мгновение ощутила панику, подумав: "А мне не будет больно?", но ответила себе: "Конечно нет, это замечательно, она накормит меня и согреет"».

Стало очевидным равенство: груди-пенис, молоко-сперма. Я представляла для нее при переносе не только хлопотливую еврейскую мать, которую она так страстно желала и которой никогда не имела, но и объект, стоящий за отцом и матерью — ее африканскую няньку. Это она кормила Марию, заботилась о ее теле, принимала ее мочу и испражнения, гонялась за ней с ножом, колотила ее, но и обнимала ее. Кричащая, сердитая, эмоциональная фигура, которую она всегда считала отцом, была еще и ее нянькой, любимой и неоплаканной. Она уже знала, что любовь и сексуальность могут вернуть ее к жизни, но она предпочитала эмоционапьную смерть, ибо если она будет мертва, тогда ненависть и ярость, хотя и болезненные, защитят ее от худшей душевной боли из-за отделения от объекта любви и его утраты, и от неизбежного траура, скорби и слез.

Многие из психосоматических симптомов Марии вернулись в эти последние месяцы анализа и пугали ее. Она чувствовала, что ее горло охвачено параличом, у нее бывали сильнейшие боли в желудке,— поразительно точно повторялись физические симптомы ее младенческих рвот, голода и ее полиомиелита. Вернулся и страх смерти, но с ним пришло понимание того, как она защищается от чувства любви, потому что любовь угрожает ей дезинтеграцией и аннигиляцией. Ее псевдонезависимость, агрессия и «опытность» были Фальшивым Я, которое она взрастила в себе, потому что от нее ожидали взрослости слишком рано. Тем не менее, несмотря на ее понимание всего этого на уровне интеллекта, она снова отыгрывала свои ужасающую ярость и страх перед любовью во всех жизненных сферах, где была близка к успеху.

Я сказала Марии: «Такое впечатление, что ты боишься успеха в чем угодно — в работе, в любви, в анализе». Она вскочила с кушетки, яростно крича: «Я не хочу об этом слышать. Я не хочу ни кусочка этого мира, где все время за все драка. Я не хочу сражаться ни с матерью, ни с вами. Меня разобьют — и все». Я сказала, что она, кажется, боится разбиться на части, разорваться от ярости или при оргазме, так как у нее такое ощущение, что все должно кончаться дезинтеграцией и аннигиляцией, но ведь теперь столь многое в ней более интегрировано, чем когда-либо, она куда более цельная. Когда я сказала так, она села, глядя на меня, и горько заплакала. Она считала, что ее родители никогда не заботились о том, чтобы собрать ее из кусочков после полиомиелита. Она так хотела, чтобы к ней отнеслись, как положено относиться к больному ребенку, но никто не желал этого делать, ни у кого не было времени для нее, и она стала искать такого отношения к себе через секс.

После этой сессии был проработан материал, касающийся ее болезненных отношений с матерью. Она считала, что ее мать только производит своих детей на свет (роняет их, как какашки), а затем продолжает жить своей жизнью. Мария всегда чувствовала, что она лишняя в материнской жизни. Увиденный ею в это время сон подсказывал, что Мария считает, что это ее всемогущая ярость сокрушила материнскую заботу о ней, заставила мать бросить кормить свою дочку и сдать ее на руки отцу и африканским нянькам. Мы также смогли понять, как важно было то, что я смогла выдержать ее убийственную ярость и наскоки и выжить, и то, как моя болезнь укрепила ее тревогу о всемогуществе ее деструктивных желаний. После этого сновидения Мария пошла к себе домой, решив поговорить с матерью об их отношениях.

С этого времени между матерью и дочерью установились более близкие отношения, принеся с собой новые сновидения и фантазии. Марии приснились две фигуры и пенис, лежащий между ними на земле. Она подбирает пенис, но не знает, к какой фигуре его прикрепить. В другой раз ей снилось, что маленькая белая девочка Мария и маленький черный мальчик-Мария бегут по полю где-то в Африке и подбегают к широкой бурной реке. Белая девочка перепрыгивает реку и бежит дальше, а черный мальчик-Мария падает в поток и тонет. Мы поняли из этих сновидений, насколько не уверена была Мария в своей половой принадлежности. Она использовала маскулинные, кастрационные аспекты Собственного Я, чтобы защитить свою уязвимую женскую идентичность. Теперь мы могли понять ее рыдания: «Я не знаю: или я фригидна, или какой-то импотент», так как в половом акте ее страшило возбуждение, при котором она теряла контроль над границами тела и не знала уже, жертва она или агрессор, мужчина или женщина.

Мы также поняли: так сильно она боялась не того, что пенис войдет в ее тело, а того, что уйдет из него, оставив в нем уязвимое зияющее отверстие. Ее фригидность служила отрицанию того, что у партнера есть пенис, а у нее влагалище. Вместо этого они оба оставались сексуально недифференцированными детьми. Сновидение указывало также на расщепление образа матери: вся агрессия была смещена на няньку, которую она ненавидела и презирала, хотя та заботилась о ее теле, в то время как мать представала рациональной, обучающей своих детей думать. Так что в фантазии сперва ее отец, а затем сексуальные партнеры мужского пола представляли собой для нее фигуру черной матери, к которой она страстно стремилась, но потом презрела и отвергла.

Но это сновидение имеет и другое значение, объясняющее еще один аспект ее беспорядочности в связях. Мария рассказала мне о том, что было вытеснено на протяжении всего анализа. Она думает, что у нее был старший брат, умерший до ее рождения, а значит похороненный и оставленный там, в Африке — отсюда маленький черный мальчик, утонувший в реке. Никто никогда о нем не говорил, и Марии казалось: она осталась в живых не только в больнице, где умирали другие дети, но и из них двоих с братом. Мы теперь смогли лучше понять ее раннюю фантазию (Мария лежит парализованная, а мать спокойно отсекает дающие жизнь трубки) и ее упреки, что ее мать — не настоящая мать, а, скорее, представительница смерти, поскольку она позволила своему сыну умереть. Мы также смогли понять промискуитет как отыгрывание вытесненных фантазий, связанных с существованием старшего брата; ее вину по этому поводу, словно ее соперничество с братьями и сестрами задним числом убило старшего брата; попытки загладить вину, вернув родителям сына, но и невозможность с подобным инцестуозным объектом достичь как оргазма, так и установить долговременные отношения. Чтобы жить самой, ей надлежало «убить» объект.

После того, как этот материал был проработан, Мария ощутила, что имеет право жить. Она была спокойна и прочувствовала, что смерть однажды придет, но ее визит будет кратким, а не затянется на годы.

 

***

Несмотря на болезненность анализа и предшествующий ему промискуитет, я должна подчеркнуть, что Мария была надежнейшей и упорнейшей пациенткой все четыре с половиной года лечения. Это указывает (как я думаю, оглядываясь назад) на то, что, несмотря на столь грубые нарушения, в ее развитии была базально здоровая сердцевина. Возможно, благодаря тому факту, что ее отец, как говорит нам ее первое сновидение, оставался постоянной фигурой среди груды ее проблем, а его любовь придавала сил ее Эго. Тем не менее, ее младенческие трудности с принятием пищи, видимо, заложили фундамент для паттерна соматического реагирования, так что ее тело стало служить для выражения первичных агрессивных (изгоняющих) действий. Учась ходить, она в ситуации соперничества братьев и сестер или фрустрации, идущей от лица, заменяющего мать, шлепала малышей и нянек изо всех сил, так что и здесь ее тело служило для выражения аффекта; но так как нянька шлепала ее в ответ, она испытала в нормальных пределах, что значит причинять и испытывать боль. Поэтому она быстро продвинулась к фаллической стадии. Но здесь ее продвижение было менее удачным. Приятие интромиссии подразумевает, скорее, приятие побоев, чем их нанесение. В случае Марии сцена с нападением на женщину и побоями (как произошло с нянькой) не только дала новую пищу фантазиям вокруг первичной сцены, но и оставила травматичный телесный опыт идентификации с жертвой, а возможно и слияния с ней, так как девочка находилась в это время у жертвы за плечами. Однако в то же время она была и агрессором, так как сама колотила няньку, изливая отщепленную фрустрацию и агрессию, чтобы сохранить мать как положительный объект. Отсюда ее замешательство: какую же роль она играет?

Полиомиелитом она болела на гребне эдипального соперничества, когда ее агрессивные желания были направлены на мать, и потому ей казалось, что болезнь была наказанием за них. Поэтому, когда отец пришел навестить ее, она испытала чувство вины, присущее эдипальному триумфу. Ее опыт мускульного паралича был столь интенсивным (она не могла контролировать свою речь, свой рот, мочевой пузырь и анус, и хуже всего, не могла контролировать отца и мать), что оставил глубокий нарциссический шрам и заставил ее регрессировать. Вдобавок, как всякий обездвиженный ребенок, она не могла дать выход агрессии, которая поднималась в ней,— ведь она не могла даже сосать свой палец. Ее садистские фантазии были не только отдушиной для ее агрессии, но и заставляли ее ощущать себя не беспомощной и слабой, а всемогущей, несущей разрушение. Актуализация инфантильной сексуальной фантазии, что она, ее братья и сестры являются анальными детьми, подтвердила ее страх, что ее внутренний мир, как и глубины ее тела, наполнен исключительно позорными, грязными, опасными объектами, и ее унижение усилилось, когда ее мать несколько месяцев спустя произвела на свет здорового ребенка. Но хотя большая часть регресса в сексуальной сфере и ослабления силы Эго коренились в анальной фазе, они задним числом оживляли также вину за оральные жадность и зависть, которые, как она считала, заставили мать бросить ее в первые месяцы жизни; поэтому жадность и голод, против которых она выстроила оральную защиту, получали сексуальное выражение через ее вагинальную жадность.

Желание иметь пенис затухает, поскольку факт обладания влагалищем приносит психическое и физическое наслаждение, если на каждой стадии развития либидо потери были возмещены альтернативными удовлетворяющими и приносящими удовлетворение другому приобретениями, так что не осталось места для зависти тому, что есть у другого пола. В случае Марии это отчасти прошло успешно, так как она была, в общем, в состоянии пользоваться своей сексуальностью, хотя и с оттенком противодействия собственной фобии. Главной травмой развития было ее заболевание и усиление агрессии из-за него, сопровождаемое ослаблением Эго и зависимостью. Страх сделал ее неспособной найти перманентное решение проблемы своей сексуальности или, другими словами, интегрировать ее, так как принять пассивность для нее означало принять смерть. Таким образом, каждый новый объект оживлял агрессию в ней и заставлял ее бежать от него и самой себя. Это было наиболее болезненной депривацией, потому что Мария, как и всякая молоденькая девушка, страстно стремилась к вечной любви.

Тяжелая болезнь в детстве ранила ее столь жестоко, что прервалось ее эмоциональное развитие в зрелого человека. Во время анализа фиксация на этой ранней стадии была проработана, что сделало возможным возобновление эмоционального роста пациентки.

Назад Вперед

Бессознательное использование своего тела женщиной


Книга известного английского психоаналитика Диноры Пайнз посвящена проблемам, которые закономерно или трагически возникают на разных этапах жизненного цикла женщины: от пубертатного периода и начала сексуальной жизни до климактерической паузы. Значительное место в исследованиях автора занимают вопросы желательной и нежелательной беременности и ее исходов — как благоприятных, так и драматических для женщины. Книга адресована прежде всего профессионалам — врачам, психологам, сексологам и педагогам, но легкость языка и доступность изложения делают ее интересной, понятной и полезной для широкого круга читателей.

© PSYCHOL-OK: Психологическая помощь, 2006 - 2024 г. | Политика конфиденциальности | Условия использования материалов сайта | Сотрудничество | Администрация