Дмитрий Карамазов
Тот, кто читал «Братьев Карамазовых» Достоевского, знает, что старика
Карамазова убил его незаконнорожденный сын Смердяков. Но в убийстве обвиняют
Дмитрия (Митю) Карамазова. В результате продолжительного следствия Митю
отдают под суд. Поначалу Дмитрий протестует против несправедливого решения,
но его арестовывают, и он произносит покаянную речь, в которой принимает
свою судьбу:
Понимаю теперь, что на таких, как я, нужен удар, удар судьбы, чтоб захватить
его как в аркан и скрутить внешнею силой. Никогда, никогда не поднялся
бы я сам собой! Но гром грянул. Принимаю муку обвинения и всенародного
позора моего, пострадать хочу и страданием очищусь! (Достоевский 1972-1990/14:
458).
Чтобы разобраться в этом чисто мазохистском признании, психоаналитик
должен знать что-либо о событиях, которые предшествуют речи Дмитрия.
Выясняется, что перед этим герой, утомленный дознанием, заснул и видел
очень ясный сон, который нам многое объясняет.
Во сне Дмитрий видит унылую картину: холодная ноябрьская степь, селение,
в котором половина изб погорела, бедные крестьянские женщины, худые,
с испитыми лицами. Особенно впечатляет образ одной из них с плачущим
ребенком на руках:
<...> а на руках у нее плачет
ребеночек, и груди-то, должно быть, у ней такие иссохшие, и ни капли
в них молока. И плачет, плачет дитя и ручки протягивает, голенькие,
с кулачонками, от холоду совсем какие-то сизые.
— Что они плачут? Чего они плачут? — спрашивает, лихо пролетая мимо
них, Митя.
— Дитё, — отвечает ему ямщик, — дитё плачет. — И поражает Митю то, что
он сказал по-своему, по-мужицки: «дитё», а не «дитя». И ему нравится,
что мужик сказал «дитё»: жалости будто больше.
— Да отчего оно плачет? — домогается, как глупый, Митя. — Почему ручки
голенькие, почему его не закутают?
— А иззябло дите, промерзла одежонка, вот и не греет.
— Да почему это так? Почему? — всё не отстает глупый Митя.
«Почему не кормят дитё?» — в отчаянии
восклицает Митя. И, чувствуя, «что подымается в сердце его какое-то
никогда еще не бывалое в нем умиление», он хочет плакать, хочет сделать
что-нибудь, «чтобы не плакало больше дитё, не плакала бы и черная иссохшая
мать дити, чтоб не было вовсе слез от сей минуты ни у кого <...>»
(Там же: 456—457). Затем он слышит утешающий голос его возлюбленной
Грушеньки, которая обещает быть с Митей всю оставшуюся жизнь (подразумевается,
даже в Сибири). Герой просыпается со светлой улыбкой на лице.
После того, как мы узнали, что видел во сне Дмитрий, нас совсем не удивляют
слова, которыми он начинает свою речь: «Господа, все мы жестоки, все
мы изверги, все плакать заставляем людей, матерей и грудных детей <...>»
(Там же: 458; курсив мой. — Д.Р.-Л.). Но что общего между слезами
грудного ребенка и несчастьем самого Дмитрия? Герой продолжает: «<...> но
из всех — пусть уж так будет решено теперь — из всех я самый подлый гад!
Пусть! Каждый день моей жизни я, бия себя в грудь, обещал исправиться
и каждый день творил всё те же пакости. Понимаю теперь, что на таких,
как я, нужен удар, удар судьбы <...>» (Там же).
Итак, образ груди — основа для
понимания последующего самобичевания героя. «Он бьет себя в грудь,
сразу же после того, как признается в том, что виновен в слезах женщин
и грудных детей, и весь этот монолог навеян сном о плачущем младенце
и матери, у которой «груди-то <...> такие
иссохшие».
Вся эта история о грудях составляет удивительно первобытный психический
материал. Сновидение Дмитрия, кажется, отправляет героя далеко в прошлое.
Дмитрий несчастен в своей настоящей жизни так же, как несчастен младенец,
если грудь/мать его не кормит. Критики, рассматривающие сновидение героя
Достоевского с позиций психоанализа, единодушны в том, что Дмитрию снится
его умершая мать и он сам во младенчестве (см.: Chaitin 1972: 80сл.; Besancon
1968: 348). Вне зависимости от того, согласны мы или нет с подобной интерпретацией,
следует признать, что связь между мазохизмом, с которым Дмитрий принимает
удары судьбы, и образом материнской груди в его сне всё же существует.