Психологическая помощь

Психологическая помощь

Запишитесь на индивидуальную онлайн консультацию к психологу.

Библиотека

Читайте статьи, книги по популярной и научной психологии, пройдите тесты.

Блоги психологов

О человеческой душе и отношениях читайте в психологических блогах.

Психологический форум

Получите бесплатную консультацию специалиста на психологическом форуме.

Джозеф С. Рейнгольд

Джозеф С. Рейнгольд
(Joseph С. Rheingold)

Мать, тревога и смерть

Содержание:

Предисловие

Рейнгольд Дж. С. «Мать, тревога и смерть. Комплекс трагической смерти». Под научной редакцией доктора психологических наук, профессора В. М. Астапова, перевод: В.М. Астапов, И. Метлицкая. — М.: ПЕР СЭ, 2004.


Установки по отношению к смерти

Мы сможем взглянуть на проблему значений смерти в другом ракурсе, изучая установки по отношению к ней. Прежде всего, необходимо разграничить установки по отношению к смерти и мнение о ней. Установка, согласно определению Юнга (Jung) (66), это готовность психики действовать или реагировать в определенном направлении. Иметь определенную установку означает быть готовым к чему-то определенному, даже если это определенное лежит в области подсознания. Мнения, независимо от того, являются ли они следствием влияния какого-то учения или результатом размышлений (рефлексии), мало говорят нам о значении, но могут быть приняты как рационалистические объяснения априорных тенденций к действию в определенном направлении. В этой главе мы попытаемся обнаружить подлинные установки, спрятанные за мнениями, защитными механизмами и литературным маньеризмом. Вначале мы рассмотрим переменные в установках по отношению к смерти, а затем специфические установки.

Переменные в установках по отношению к смерти

Общее обсуждение

Значения и установки. Очевидное значение смерти вовсе не обязательно подразумевает определенную по отношению к ней установку. Даже реакция на угрозу массового уничтожения не является одинаковой: у некоторых людей усиливается страх перед смертью, в то время как у других появляется чувство нереальности ядерной войны и отрицание собственной уязвимости. В самом деле, существуют нигилисты, которым мысль об уничтожении человечества приносит удовлетворение. Можно было бы согласиться с мнением о наличии позитивной установки при таких значениях смерти как освобождение, духовное рождение заново (перерождение), или как способ приобретения любви или воссоединения с умершими любимыми, но мазохизм искажает позитивную установку, как при этих, так и при других положительных значениях. Более того, мазохизм вызывает готовность к негативным установкам. Даже связанная с увечьем, трагическая смерть может быть желанной для людей, склонных к наказанию самих себя, что обнаруживается при меланхолии. Однако, в большинстве случаев, установки являются не простыми, а амбивалентными. Например, фантазия о воссоединении с матерью с одной стороны несет обещание безопасности и блаженства, а с другой — угрозу уничтожения. Сексуальные значения смерти подразумевают как удовлетворение, так и наказание. Стоическая или героическая установка может скрывать сильный страх. Над идеей о бессмертии можно смеяться, но втайне страстно его желать; а загробная жизнь может означать вечное счастье, но в то же самое время — бесконечное однообразие, или одиночество, или вечное наказание.

Коллективные установки. До какой степени установки по отношению к смерти являются производным личного опыта, а до какой отражают влияние культуры? Treanton (67) напоминает нам, что смерть является также и социальной проблемой. На индивидуальные установки оказывает влияние устройство общественных институтов, различные ритуалы, предусмотренные социальным окружением, а также связи, при помощи которых индивидуум интегрируется в общество. Некоторые авторы рассматривают смерть, как будто бы она не более чем «культурный механизм». Marcuse (21), как уже было отмечено, убежден, что положительная установка происходит из исторической необходимости жертвовать индивидуальным с целью сохранения социального и политического целого. Moloney (68) придерживается мнения, что смерть можно считать сдерживающим механизмом, который используется обществом как средство сурового подчинения. Levin (69) утверждает, что большая часть теоретических построений о смерти, точно также как и желание ее или страх перед ней, являются следствием преднамеренного воздействия предыдущего поколения. Страх исподволь внушается детям, а культурная среда оказывает влияние на подсознание. Пока не будет понято действие этих факторов, утверждает Левин, бесполезно развивать психологические теории, основанные на гипотезе о смерти как о природном процессе. Смерть — это механизм общественного контроля.

Вне сомнения, общие установки влияют на реакцию индивидуумов. Как замечает Eissler (9), в некоторые исторические периоды смерть воспринималась как окончание отпущенного срока жизни, не заслуживающее теоретических спекуляций, в то время как для средневекового человека она была порогом, моментом, изначально более важным, чем момент рождения. Европа в XV веке была доведена до неистовства размышлениями о смерти, или, как полагает Tillich (25), подавлена чувством тревоги, вызванным виной и боязнью отчуждения. Первобытное общество, античные культуры и великие религии имели и имеют установки по отношению к смерти, разделяемые их членами и оказывающие влияние на образ жизни.

Можно ли выделить современную установку, свойственную, скажем, американской культуре? Fulton (71) отмечает, что в США культурный контекст, в котором происходит смерть, а также реакция на нее, предусмотренная общественными институтами, разительно изменились за последние несколько десятков лет. Традиционно установки общества по отношению к смерти диктовались религией. В рамках теологической доктрины смерть, в общем, не несет серьезной угрозы для представления человека о себе самом. Развитие медицинской науки, изобретения в области технологии и другие социальные и культурные факторы пробили броню религиозных убеждений. Неотвратимость смерти и огромное количество жертв во время второй мировой войны также поколебали веру в то, что проповедует церковь. Для человека, ориентированного на мирскую жизнь, смерть стала табу, темой, которую нужно избегать или скрывать. Смерть стала событием, к которому относятся с благоговейным страхом. Fulton убежден, что такое кардинальное изменение в установках по отношению к смерти является результатом перемен в самой культуре, а не следствием борьбы в подсознании или противоречий внутри психики.

С другой стороны, Borkenau (34), считает, что изменения в установках по отношению к смерти в той или иной культуре вытекают из противоречивого опыта смерти, гнездящегося в подсознании. Культуры можно охарактеризовать как игнорирующие смерть, принимающие смерть или отрицающие ее. В нашем веке происходит поворот от традиционного игнорирующего смерть отношения (отрицание окончательности смерти, вера в загробное существование) к установке, отвергающей смерть.

Tillich (25) видит наш век находящимся под угрозой духовного небытия. Распад абсолютизма, развитие либерализма и демократии, появление и подъем технической цивилизации — все это послужило социальными предпосылками для тревоги, существующей в настоящее время. Тревога, в той или иной форме присущая каждому, становится всеобщей, если разрушаются привычные структуры власти, веры. Пока эти структуры крепки и имеют силу, они держат тревожность под контролем защитной системы, связанной с участием в жизни общества. Индивидуум, участвующий в общественных институтах и ведущий образ жизни, принятый в этой системе, не свободен от своих личных тревог, но у него имеется возможность справляться с ними хорошо известными способами. Во времена больших перемен эти способы не работают. Небытие в такой ситуации представляется имеющим двойственную сущность: страх перед уничтожающей ограниченностью, невозможности избежать этой участи, ужас от мысли оказаться в западне и страх перед безграничным и бесформенным пространством, бесконечным падением в бездну без надежды найти опору. Наличие обоих аспектов вышеупомянутой реальности, вызывает чувство скрытой тревоги. Сегодня большинству из нас приходится смотреть им в глаза.

Групповыми установками обладают не только большие общности, такие, например, как западная цивилизация или американское общество, но и непосредственное и близкое окружение: субкультура, социальный класс, религиозная конфессия. В общем, можно было бы сказать, что влияние, оказываемое на индивидуума, потенциально тем больше, чем малочисленнее и сплоченнее его окружение. Но, возможно, потому, что я клиницист, я не рассматриваю коллективные феномены как преобладающие над индивидуальными психологическими процессами. Страх перед смертью как наказанием за непослушание, например, берет начало в страхе ребенка перед родителями, а не в более позднем знании о карающих полномочиях государства, как утверждают Moloney (68) и Levin (69). Государство персонифицируется с родителем и становится объектом перемещенных аффективных состояний страха, подчинения или неповиновения. Социальные и религиозные общественные институты оказывают давление, которое индивидуум пытается совместить с уже имеющимися внутренними силами. Это задача подросткового периода. Наше существование не обуславливается автоматически коллективом, но своим участием мы привносим в него тенденции уступчивости или неподчинению, влияющие на процесс интеграции.

Доминирующая в группе установка сохраняется не под влиянием традиций или власти, а потому, что она выражает эмоциональные потребности ее составляющих. Я не думаю, что социальные перемены и дезорганизация создают или хотя бы усиливают тревогу смерти. Страх смерти порождается младенческим опытом и ведет к социальной дезинтеграции, которая является коллективным выражением этого страха. Внутренний конфликт ведет, также, к тому, что многие люди сегодня влюблены в смерть и хотят войны, как заявляет Fromm (72). Он говорит, что презрение к самому себе, проецированное на мировую сцену и рационализированное под националистическими лозунгами, ведет к темноте, жестокости и, в конечном счете, к смерти.

Человек управляет взаимодействием личность-культура, и потребности индивидуума являются первичными. Во всяком случае, главный тезис данной книги основан именно на этом представлении.

Вера в бессмертие. Предполагается, что провозглашение или отрицание загробного существования связано с философией или образом жизни. Два противоположных мнения таковы: если человеческое существование ограниченно, то оно бессмысленно; и потому, что человеческая жизнь конечна, она имеет смысл. Давайте сначала выслушаем приверженцев первой точки зрения. Emerson (73) говорит:

«Как только мы попытаемся избавиться от идеи бессмертия, пессимизм поднимает голову. ...Человеческие горести кажутся не стоящими утешения, а человеческие радости слишком мелкими (в лучшем случае), чтобы быть увеличенными. Целый нравственный мир сужается до одной точки. Добро и зло, правда и ложь становятся бесконечно малыми, эфемерными. Умирают привязанности — умирают от осознания своей ничтожности и бесполезности. Незаметно надвигается духовный паралич».

F. С. S. Schilder (74) убежден, что:

«... если глава жизни определенно закрывается со смертью, все ее триумфы заканчиваются отчаянием. Потому что согласиться с тем, что смерть является концом всего сущего, означает отвергнуть идеал счастья, признать, что адаптация невозможна, и что все усилия должны заканчиваться провалом. И это горькое осознание отравляет всю жизнь и, более того, в конечном счете отвергает веру в разумное устройство вещей».

Hocking (31) говорит, что мы знаем о жизни после смерти только то, что она должна быть. «Так как если нет возможности продолжения человеческого «я», то мир оказывается наполненным утратившими смысл значениями, обломками человеческих ценностей и, таким образом, неудачами самого Бога». Но Hocking также замечает, что именно ограниченность во времени позволяет жизни иметь форму и отличительные признаки. Толстой был убежден, что окончательное уничтожение омрачает все, что происходит до него, и обесценивает любые достижения в настоящем. «Какая может быть истина, если существует смерть?» Экзистенциалисты, соглашающиеся с окончательным характером смерти, также считают жизнь абсурдной: «если мы должны умереть, то наша жизнь не имеет значения» (Сартр). Подобные заявления, по мнению Hook (75), могут быть выражением страха смерти и страстного желания продолжить существование после нее. Мучительные переживания по поводу смерти характеризуются им как одна из самых непривлекательных черт интеллектуальной жизни нашего времени.

Santayana (76) придерживается противоположного взгляда: «Темная подоплека, имеющаяся у смерти, позволяет увидеть нежные краски жизни во всей их чистоте». Keyser (77) развивает эту мысль:

«[если бы жизнь] была бы бесконечным процессом, она была бы лишена тех ценных вещей, которые заставляют нас страстно желать бессмертия.... Все святое, делающее жизнь бесценным даром, появилось благодаря всепроникающему ощущению конечности мирского существования. Смерть — это не трагедия жизни; это установление ее пределов, необходимое для наслаждения ей; трагедия в том, что если бы не было смерти, жизнь не имела бы цены.

... Ценности жизни — это ценности жизни, заканчивающейся смертью».

Даже очень религиозный человек, по мнению Liebman (78), может сказать: «Присутствие смерти делает все ценности жизни более значимыми».

Я полагаю, что во всех этих утверждениях причина и следствие, так или иначе, меняются местами. Дело не в том, как осознание того, что человек смертен, влияет на нашу жизнь, а в том, как наша жизнь влияет на нашу установку по отношению к смертности. Страх жизни и страх смерти идут рука об руку. Если кто-то не боится жизни (это проявляется, прежде всего, в отсутствии страха травматической смерти), он не видит в ее эфемерности ни тщетности, ни усиливающего эффекта. Он живет своей жизнью, не думая ни о том, что она может внезапно оборваться, ни о полном прекращении существования, и не пытаясь мысленно перенестись в загробный мир. Для боящегося человека смерть — это враг (точно также как и жизнь, по причине постоянной угрозы), и он занимает одну из двух позиций: либо он провозглашает важность жизни, несмотря на смерть, либо он отрицает смерть, провозглашая бессмертие. Тень смерти не падает на предыдущую жизнь, тень наших страхов падает на смерть.

Смерть других. Отношение к смерти зависит от многозначности связывающих людей уз, и поэтому смерть другого человека может либо не оказать на нас никакого воздействия, а только внести вклад в наши образные представления и связанные с ней ассоциации, либо, наоборот, может вызвать или усилить эмоциональный конфликт, сильно влияющий на наши установки. Обычно мы не реагируем на то, что Weisman и Hackett (79) называют «обезличенной смертью», если только она не вызывает жалость или не была садистской. Если мы знаем человека понаслышке, может появиться чувство сожаления или ощущение мимолетности жизни. Когда уходит из жизни выдающаяся творческая личность или человек, известный своими гуманистическими взглядами и поступками, мы ощущаем бессмысленность и жестокость смерти. Реакция на смерть монарха или президента может быть такой же сильной, как и на потерю родителя (80). Даже если всеми уважаемый и почитаемый человек умирает в преклонном возрасте, как, например, Уинстон Черчиль или Альберт Швейцер, мы испытываем чувство сожаления и печали. Что же касается крупномасштабного уничтожения человеческой жизни во время войны, геноцида или стихийных бедствий, то его размеры столь велики, что мы немеем от непостижимости случившегося. Смерть ребенка или животного может быть мучительной для нас, но безжалостное истребление многих жизней, после ужаса и отвращения, ввергает нас в апатию и ощущение нереальности происходящего. Все эти реакции на смерть «постороннего человека» не требуют серьезного анализа и обычно не влияют на глубинные установки по отношению к смерти.

Но отклики на смерть тех, с кем мы связаны эмоционально, имеют большое значение. В то время, как смерть ненавидимого или вызывающего зависть человека приносит только чувство удовлетворения, иногда омраченного угрызениями совести, потеря любимого человека вызывает острую тоску из-за разлуки с ним и ощущение, что умерла часть тебя самого. Смерть родителя или сиблинга, пережитая в детстве, может серьезным образом повлиять на установку по отношению к смерти, — и таким образом, на направление развития эго. В более позднем возрасте смерть родственников или друзей может переживаться как процесс умирания. Moreno (81) называет «социальным атомом» индивида и людей, с которыми он эмоционально связан в то или иное время. «Социальная смерть» — это не то, как мы умираем изнутри, а то, как мы умираем снаружи. Она омрачает существование индивида задолго до его собственной физической или психической смерти. С самого детства мы познаем значения смерти через связи нашего «социального атома». Возможно, что именно шок, вызванный социальной смертью, прокладывает путь к преждевременному старению, болезням и физической смерти.

Самым тяжелым и наиболее подходящим для изучения психологии смерти следует считать переживание, связанное с кончиной амбивалентно любимого объекта, когда чувство разлуки и потери вынуждено бороться с чувством вины за реализованное желание смерти этого человека. Это тот самый конфликт чувств, который, по убеждению Freud (32), заставил первобытного человека рефлексировать.

Умирание, смерть и загробная жизнь. Установки по отношению к смертности человека касаются не только процесса прекращения жизни, но также и конечного события (самого момента смерти) и того, что может ждать нас после него. Все эти три аффективных состояния связаны между собой — по крайней мере, те, которые можно отнести к процессу умирания и смерти — но у некоторых людей реакция, по-видимому, сфокусирована, скорее, на процессе умирания или на том, что ожидает их после смерти, чем на самом последнем вздохе. Во втором разделе этой главы уже описаны разнообразные установки по отношению к собственно смерти и возможному загробному существованию: надежда на сохранение своего сознания и индивидуальности и бесконечное счастье, боязнь того, что смерть может не быть концом всего, ужас перед неизвестным, страх вечного наказания и мазохистское желание мучений. Поэтому сейчас мы можем рассмотреть установки, относящиеся к процессу умирания.

Marriott-Watson (82) пишет:

«Смерть сама по себе — ничто; тень смерти — вот, что ввергает в страх. Это боль, а только боль имеет значение, неважно, душевная или физическая».

Вот что выяснили Bromberg и Schilder (30) при изучении нормальных людей. Страх перед умиранием является преобладающим, а нежелание страдать отчетливо выступает в ответах тех, кому неприятна мысль об умирании. Одна женщина сказала: «Я совсем не боюсь смерти, но умирание — это совсем другое. Я очень боюсь страданий, и, как большинство женщин,... я страшно не хочу быть искалеченной, обезображенной, или чтобы моя внешность была изменена каким-то другим образом. Если бы я была уверена, что умру быстро, без страданий и без продолжительной болезни, я бы не боялась». Сарроn (83) обнаружил, что подавляющее число людей (от 80 до 95 процентов из всего числа опрошенных и 100 процентов из числа опрошенных врачей и студентов-медиков) во что бы то ни стало хотели бы умереть внезапно. Время ожидания приближающейся смерти, время боли и мучений, — мы молим, чтобы чаша сия нас миновала. Конечно, вполне рационально предпочесть быстрый и милосердный уход в мир иной старческой дряхлости и мучительному смертельному недугу. Но, я полагаю, подсознательным мотивом является желание избежать травматической карающей смерти. Само по себе старение может восприниматься как наказание, особенно женщинами, а тяжелая затяжная болезнь или хирургическое вмешательство, ведущее к увечью, могут выглядеть как актуализация угрозы недоброжелателей. Мы страшимся смерти, но еще больше мы страшимся катастрофической смерти.

«Когда?» и «Как?» смерти. Среди всех возможностей, уготованных нам жизнью, есть два великих неизвестных — время и способ смерти. Преждевременный уход из жизни, как других людей, так, возможно, и наш собственный, вызывает чувства, которые не испытываются при прекращении существования кого-то, пережившего «отпущенный» человеку век. Но разница в эмоциях еще заметнее в зависимости от того, умирает ли человек от травмы или болезни, или «естественным» путем в преклонном возрасте. Мы не можем представить себе естественную кончину, а многие из нас не считают ее возможной для себя лично. В свете наших страхов смерть всегда преждевременна и вызвана внешними причинами. Это две составляющие катастрофической концепции.

Методы исследования установок. Как можно определить, что люди на самом деле чувствуют по отношению к смерти? Согласно Feifel (84), для научного изучения установок по отношению к смерти необходимы: обширная выборка, представляющая популяцию, перепроверка полученных результатов, проверка надежности использованных инструментов, внимание к социокультурному контексту, многоуровневый анализ и лонгитюдный анализ. Несомненно, соблюдение всех этих требований обеспечило бы надежные статистические данные, но весьма сомнительно, что эти данные смогли бы обеспечить понимание динамики исследуемых установок.

Из всех предъявляемых требований самым важным, как мне кажется, является многоуровневый анализ. Установки являются как осознанными, так и подсознательными; на сознательном уровне можно выделить: (1) мнения, которые, по мнению респондента, от него ожидаются, и которые были пассивно взяты им из культуры или религии (так называемые «общественные» установки); (2) эмпирические идеи, выведенные из своего уникального опыта; и (3) защитные установки, представляющие отрицание того или иного значения смерти или реакцию на него. Метод прямого опроса имеет ограниченную ценность, хотя иногда, при наличии группы таких же умных и откровенных индивидов, какие были протестированы Вrоmberg и Schilder (30), кажется возможным обнаружить некоторые, обычно скрытые установки, при помощи этого метода. Проникнуть в глубокие слои психики позволяют такие техники, как глубинные интервью и процедуры семантического дифференциала; проективные методики, тест словесных ассоциаций; а также тест Роршаха. Но до сих пор не создан инструмент, который сможет открыть тот архаичный и подавленный младенческий исходный материал, который спрятан в человеческом мозгу. При изучении этих глубин мы должны рассчитывать на интуитивную проницательность психотерапевта. И только клиническое изучение может пролить свет на источник установок по отношению к смерти и их влияние на развитие эго и судьбу индивида.

С другой стороны, в индуктивной психологии существует проблема субъективизма. Можно поставить под сомнение непредубежденность исследования, проводимого в негласно запретной зоне материнской разрушительности и смерти. В книге «Страх быть женщиной» я исследую профессиональное нежелание признавать наличие материнских импульсов, направленных на нанесение увечий своему потомству или даже на убийство. Это нежелание равносильно невозможности осознать причины возникновения тревоги смерти. Оказывается, что врачи в большей степени подвержены страху смерти. Feifel и Heller (86) обнаружили, что уровень тревоги смерти у врачей выше, чем у пациентов или представителей «нормальной» контрольной группы. Wahl (87) сообщает, что при проведении психотерапии у врачей часто можно обнаружить наличие сильного страха смерти, и, возможно, выбор профессии, связанной с медициной, есть ничто иное, как защита от этого страха. Kasper (88) придерживается мнения, что частью психологической мотивации врача является желание исцелить себя и жить вечно, он хочет быть ученым для того, чтобы получить власть над жизнью, обращаясь с людьми как с неодушевленными предметами. Хотя отдельные исследования психиатров как отдельной группы не проводились, имеются основания предполагать, что они разделяют страх смерти и защитные тенденции своих коллег.

Субъективный фактор может быть дополнен теоретическим направлением, которое рассматривает страх смерти как производное от чего-то, например, от комплекса кастрации (который сам по себе является интрапсихическим образованием, а не следствием реальной угрозы). Таким образом, пред нами не совсем нормальная ситуация, когда люди, из-за защитных реакций и идеологических представлений испытывающие внутреннее сопротивление тому, что они делают, пытаются понять значения смерти для других людей. Главным следствием этого является не столько искаженное понимание, сколько избегание самого этого понимания, и, возможно, именно поэтому психиатры так мало пишут о смерти и почти ничего не пишут о ее катастрофическом подтексте. Тем не менее, если кто-то не слишком подчиняется своим собственным комплексом катастрофической смерти и не является ярым приверженцем доктрины, он сможет обнаружить истоки и наблюдать проявления этого комплекса у других людей, что, в свою очередь, улучшит его само понимание.

Экзистенциалисты не разрешили эпистемологическую проблему отношений «субъект-объект». (89). Для философов и поэтов, как и для психиатров единственный способ познать человеческую душу — это начать с интуитивного и эмпатического понимания объекта, а затем подвергнуть результаты этого инсайта как можно более полному экспериментальному исследованию. В этой книге я использую свидетельства из всех источников: философских, литературных, интроспективных, клинических и экспериментальных.

Переменные «расстояния», возраста, пола и религии

Переменная «расстояния». На установки человека по отношению к смерти влияет протяженность временного интервала, который, по его мнению, существует между настоящим моментом и последним вздохом. Близость или отдаленность смерти в представлении человека не обязательно связаны с его возрастом, так как некоторые дети живут под страхом надвигающейся гибели, а некоторые пожилые люди уверены, что смерть им пока еще не грозит. Можно рассмотреть определенные реальные ситуации, которые приближают смерть и установки, вызванные или усиленные ими: (1) кажущаяся неизбежной гибель в ближайшую минуту, (2) казнь, (3) смертельная болезнь, (4) ситуации, связанные с риском летального исхода.

У нас имеются отчеты о мыслях и эмоциях людей, неожиданно встретившихся со смертью лицом к лицу (но, конечно, оставшихся в живых). Удивительным открытием стали сообщения об отсутствии страха. Schilder (63) говорит, что люди в этот момент могут переживать заново счастливые эпизоды своего прошлого или минуты, когда они находились в полной гармонии со вселенной. Ellis (90) сообщает, что в эти моменты нет печали и абсолютно отсутствуют боль или страх. Подобные свидетельства, по убеждению Мас-Кеnnа (91), доказывают, что при нормальных обстоятельствах у здоровых людей присутствует только «полезный» страх смерти и ничего более. Это умозаключение нельзя считать правильным потому, что экстремальные ситуации вызывают необычные реакции. Первой реакцией может быть ужас, за которым немедленно следует чувство нереальности. Pfister (92), который рассматривает большое количество несчастных случаев, происшедших в горах, описывает процесс появления чувства, которое возникает после начальной кратковременной фазы шока. Комментируя его изыскания, Eissler (9) делает предположение, что в момент серьезной опасности эго создает новую личность, воссоздавая прошлый опыт и выделяя при этом ситуации, в которых угроза была предотвращена, и использует этот опыт для того, чтобы преодолеть надвигающееся несчастье. В случаях отсутствия перспективы немедленной смерти, например, при землетрясении, кораблекрушении или взрыве шахты, свидетельские показания говорят об ужасе, возникшем в первые моменты, или о блокировке тревожности на все время существования опасности, и разрядке тревожности или ее эквивалентов, когда опасность остается в прошлом. Доминирующей реакцией у людей, переживших бомбардировку Хиросимы и Нагасаки, был острый страх сразу же после нее; вместо того, чтобы отвечать яростью и ненавистью к Соединенным Штатам, большинство жертв демонстрировали сильные признаки тревожности и депрессии, продолжавшиеся в течение длительного периода после взрывов (93). Гражданские лица в Германии и Британии, подвергшиеся сильным бомбардировкам, реагировали подобным образом. При повторении угрозы страх смерти, увечья или тяжелой личной утраты может быть смягчен появлением чувства собственной неуязвимости.

Мы должны отнестись критически и к сообщениям об отсутствии страха у людей, подвергшихся смертной казни. Поведение во время ожидания казни должно быть отделено от поведения во время ее. Одним из аргументов в пользу отмены смертной казни могут служить те муки, которые испытывает человек, приговоренный к исключительной мере наказания. Имеющиеся у нас материалы демонстрируют душевные состояния от кажущегося спокойствия до полной деморализации (94), спокойствие может быть всего лишь маской, прячущей под собой сильные эмоции или отражающей чувство нереальности. Bluestone и McGahee (95) утверждают, что заключенный в камере смертников был бы ошеломлен тревогой и депрессией, если бы защитные механизмы эго не смягчали бы страдания. Вне зависимости от того, что испытывает человек, приговоренный к смерти, ожидая казни, обычно он находит достаточно мужества, чтобы встретить свою кончину с самообладанием. Свидетели казней (в годы Террора, в нацистских концентрационных лагерях и во время войны) показывают, что почти все без исключения жертвы встречают последнюю минуту своей жизни без страха или протеста. (Но надзиратели в тюрьмах знают случаи, когда заключенных приходилось нести на руках к электрическому стулу или газовой камере почти без сознания или в состоянии невменяемости.) Объяснить причины такого поведения можно не только стремлением скрыть свой страх и придать своей смерти достоинство и видимость добровольности или, возможно, желанием пристыдить палачей. Чувство нереальности происходящего может сопровождать жертву до самого конца. Если казнь совершается на законном основании, осужденный может чувствовать, что вынесенный ему приговор справедлив, и воспринимать смерть как искупление своей вины. Присутствует также и мазохизм, превращающий ужас в удовольствие. Человек может испытывать чувство экзальтации, придавая несправедливой смерти значения героизма, приверженности принципам или непоколебимости своей веры. Я не знаю, где можно провести черту между мазохистской смертью и смертью в состоянии экзальтации.

Установки по отношению к умиранию являются функцией многих факторов, включающих в себя эмоциональную зрелость умирающего человека, доступные ему приемы и техники, облегчающие его состояние, переменные религии, возраста, социального и экономического статуса, тяжести протекающих органических процессов, отношение врача и других людей. Если не принимать во внимание влияние специфических обстоятельств, сопровождающих смертельную болезнь, реакции и способы преодоления их индивидуальны для каждого человека; по выражению Сарроn (97), люди умирают так, как они жили. Мы не изучаем умирание как общий для всего человечества феномен, мы изучаем жизнь умирающего человека. Eissler (9) уверен, что вся предыдущая жизнь человека отражается в последней фазе; умирание — это не только обобщение прошлого жизненного опыта, но и возможность для создания новых структурных процессов. В данном обсуждении мы ограничимся рассмотрением только одного аспекта этого предмета — идеи злого рока.

Я предполагаю, что в умирании всегда наличествует трагический подтекст. Я не имею в виду последние минуты жизни, в которых даже при полном сознании обычно нет ни боли, ни страха (98), а говорю о том периоде времени, когда человек знает или подозревает, или, возможно, подсознательно чувствует, что он смертельно болен. Идея наказания за что-то может выражаться открыто, или может быть прослежена в его фантазиях, снах, иллюзиях, нереалистических установках и отношениях с врачом; в конце концов, может показаться, что она исчезает под влиянием сильной боли и усталости от тяжести существования. Пациент, который борется с болезнью как с врагом, в какой-то момент может почувствовать, что борьба безнадежна, и сдаться болезни; смерть в этом случае не только прекращение страданий, но и подчинение враждебной силе. Человек умирает, когда его возможности защищаться исчерпаны. Чем сильнее человек ощущает себя побежденным перед вступлением в заключительную фазу своей жизни, тем легче он поддается смерти. Это же относится и к тем, кто мазохистски стремится к смерти.

Payne (99) отмечает, что когда человек умирает, его страхи могут иметь различные значения, которые для него смерть приобрела в ходе жизни. Свой вклад в страх перед умиранием вносят младенческие переживания, вновь пробуждаемые вызванной болезнью регрессией. Наиболее отчетливыми являются страхи, связанные с разлукой или оставлением, а также с возможностью стать объектом агрессивных импульсов. Возвращение чувства беспомощности, испытанного в младенчестве, вызывает появление страстного желания безопасности, которую дает материнская забота. Умирающий пациент может относиться к врачу как к защищающей матери, которая облегчает чувство изоляции и ужаса, или проецировать на него пугавшие и ненавистные черты своего родителя, представляя врача критикующим, отвергающим, доминирующим или имеющим садистские наклонности. Доктор становится объектом амбивалентного чувства пациента, которое он испытывал к матери, и роль врача при общении с пациентом заключатся в том, чтобы обеспечить ему защиту, подобную предоставляемой хорошей, успокаивающей матерью, вопреки угрозе оставления плохой, наказывающей родительницей.

Schilder (63) делает наблюдение, что умирающему человеку, страдающему психозом, смерть очень часто представляется результатом враждебного влияния других людей. (Следует помнить, что психоз вскрывает установки, а не создает их.) Weisman и Hackett (79) описывают 5 пациентов, которые скончались после операции, которая не должна была закончиться летальным исходом; каждый их них был убежден, что его тем или иным образом убьют и ожидал своей смерти. Deutsch (100) заявляет, что любая угроза болезни и смерти воспринимается как агрессия извне или наказание. Это ведет к защитной реакции, которая может проявиться в усилившейся агрессии по отношению ко всему миру, или, наоборот, в мазохистском страдании. Но чем больше болезнь воспринимается как неотвратимая опасность, от которой невозможно защититься, тем больше эго чувствует, что игра окончена, и тем сильнее становится страх смерти. (Или, как я предположил, становится слабее, потому что человек смиряется с неизбежностью смерти.) Стремительное погружение в психоз часто является единственным способом избежать усиливающегося конфликта. В этом случае болезнь может персонифицироваться как враг и преследователь; таким образом, развиваются паранойя или глубокая депрессия, которые ведут к переоценке угрозы, и она начинает восприниматься как исходящая от суперэго. Пациент может уйти от опасности, которая теперь угрожает изнутри, совершив самоубийство. Deutsch также указывает, что агрессия, направленная на окружение, может быть последним доставляющим удовольствие жизненным переживанием во время умирания. Он упоминает случаи, в которых враждебная сила осознавалась как мать. То же самое обнаружила Greenberg (101) при изучении женщин, умирающих от рака. Она смогла найти подтверждение только одному из исследованных значений смерти — наказанию. Пациенты были гораздо больше захвачены фантазиями о наказании, чем участники контрольной группы, и у них значительно чаще наблюдались фантазии об агрессии. Также они были больше вовлечены в фантазии о злобной, сексуально-ограничивающей матери и о соперничестве мать-дочь.

То, что некоторые исторические фигуры ушли в мир иной спокойно и безмятежно, и то, что многие люди безропотно встречают свой последний час, вовсе не противоречит всеобщности идеи о болезни и смерти как о злом роке. Умирание — это публичное действие. Мы контролируем себя для того, чтобы создать образ, вызывающий восхищение, и акт смерти — это наше «прощальное представление». И до последнего вздоха мы отказываемся признать опасность или верим в чудесное исцеление. Есть люди, которые встречают последнее столкновение с угрозой с тем же презрением к смерти, которое они проявляли ко всем прижизненным бедствиям. Агностики же становятся верующими на смертном ложе. Все эти техники, направленные на то, чтобы справиться с ситуацией, свидетельствуют о страхе, и не только о страхе небытия, но и о страхе карающего уничтожения. В процессе умирания мы мобилизуем наши ресурсы, чтобы отразить угрозу, — те ресурсы, которые регулярно использовались или были латентными со времен детства, а также те, которые стали доступны при обстоятельствах, сопутствующих смерти, — те, которые, по моему убеждению, являются необходимым инструментом врача, оказывающего помощь умирающему пациенту.

Также мы можем наблюдать наличие катастрофической угрозы и приведение в готовность защитных механизмов в ситуациях, при которых усиливается риск летального исхода. Даже несерьезная болезнь или незначительная хирургическая операция могут пробудить сильную тревожность. Для женщин в подобных ситуациях решающим является то, какая часть тела поражена. Угроза для груди или репродуктивных органов обычно вызывает более сильный конфликт, чем угроза для других частей тела по той причине, что женщина убеждена, что ее женственность является объектом воздействия враждебной, наносящей увечья силы (1). Существует множество других ситуаций, в которых увеличивается вероятность смерти — например, участие в боевых действиях или проживание в зоне боевых действий, пребывание в концентрационном лагере или жизнь при террористическом режиме, эпидемия или голод. Учитывая вариации, зависящие от конкретных обстоятельств, мы обнаруживаем одно и тоже явление: интерпретацию (подсознательную) внешней угрозы как актуализацию латентного страха перед уничтожением и усиливающиеся защитные реакции. В случае, если с реальной ситуацией можно справиться только при помощи агрессии, эта ситуация может ослабить тревогу перед неизвестной угрозой, предоставив определенный внешний объект, и таким образом, позволяя, тревожности превратиться в страх. Zilboorg (102) говорит, что моральный дух в военное время означает ненависть к врагу и воодушевленное стремление к победе над ним. Моральный дух у солдат появляется тогда, когда страх начинает превращаться в ненависть и агрессию. Механизм мести, всеобъемлющее желание жестокого убийства оказывается самой мощной психологической силой. Невроз, вызванный войной, — это уход в пассивное состояние, благодаря чему солдату удается уклониться от своей смерти и от совершения убийства, но не удается избежать страха ни перед тем, ни перед другим. Диапазон реакций солдата, участвующего в боевых действиях, помимо мести и агрессии, охватывает и другие реакции (103), но все они представляют собой защиту от катастрофической смерти.

Фактор «расстояния» в установках по отношению к смерти содержит в себе противоречие. С одной стороны, в реальности и в соответствии с идеей о карающем уничтожении, мы можем умереть в любой момент. С другой стороны, иллюзия собственной неуязвимости отодвигает момент смерти на неопределенное время. Противоречие исчезает, если рассматривать это заблуждение как защитный механизм от катастрофической смерти.

Возраст. Установки детей по отношению к смерти рассмотрены в главе 4. Существуют ли ощутимые изменения в установках людей, находящихся на другом краю жизни (но еще не в заключительной фазе перед смертью)? Согласно гипотезам, выдвинутым некоторыми авторами, по-видимому, не существуют, если не считать уменьшение чувства страха. Однако, клинический опыт и контрольные исследования показывают, что со старением страх перед смертью усиливается.

Никто в действительности не готов умереть потому, что с потерей возможности получать удовлетворение человек не может согласиться вне зависимости от того, была ли его жизнь наполнена счастьем и смыслом, или полна разочарований. Но, возможно, самой главной причиной сопротивления смерти в пожилом возрасте является сопротивление жизни в юные годы. Jung (20) говорит: «у многих молодых людей в глубине души кроется панический страх перед жизнью (хотя они в то же самое время страстно ее жаждут), и еще большее количество пожилых людей испытывает аналогичный страх смерти. Да, я знавал людей, которые, будучи молодыми, так сильно боялись жизни, чтобы теперь также сильно страдают от страха смерти». Страх жизни — это не страх перед существованием, а страх перед угрозой уничтожения, которую таит в себе жизнь. Таким образом, страх жизни есть ничто иное, как страх смерти. А в преклонном возрасте мы также страшимся, что теперь уже слишком поздно ожидать воздаяния за все лишения и страдания, которых нам стоил страх жизни.

Нас не должно вводить в заблуждение открытое заявление какого-нибудь человека, что он принимает свою смерть и даже смирился с ней. Отрицательный ответ на вопрос «Боишься ли ты умереть?» может быть защитной реакцией на внезапно заданный вопрос (106), и только в ответ на него опрошенные выражают мнение, что жизнь в пожилом возрасте ничего не стоит, или что они хотят умереть (107). Как отмечает Sumner (108), «Большинство людей в преклонном возрасте находят свое существование терпимым до тех пор, пока они не думают об этой перспективе [смерти]». Пожилой человек обычно либо уклоняется от ответа, либо притворяется, что он ждет смерти (109), в связи с тем, что с течением лет механизм отрицания становится все более важным для преодоления страха смерти (110). По словам Jung (20), у нас имеются подходящие к случаю банальности:

«...но когда тебе одиноко, и за окнами — ночь, и так темно и тихо, что ничего не слышно и не видно, кроме твоих дум, прибавляющих годы, кроме длинной череды неприятных фактов, безжалостно показывающих, как далеко вперед зашла стрелка на часах отпущенного тебе времени, и кроме медленного, неумолимого приближения стены темноты, которая вскоре поглотит все то, что ты любишь, имеешь, желаешь, к чему стремишься и о чем мечтаешь, — тогда все мудрствования о жизни куда-то исчезают, и страх окутывает тебя тяжелым, душным одеялом».

Идея катастрофической смерти становится очевидной, когда мы исследуем эмоционально неустойчивых пожилых людей. Christ (111) обнаружил, что обследованные им пожилые пациенты, страдающие психиатрическими заболеваниями, боялись смерти и, по крайней мере некоторые из проявленных ими симптомов, опасения быть отравленным, убитым или вышвырнутым из собственного дома, а также явные соматические состояния, были связаны с этим страхом. Seagal (112) проанализировал состояние 73-летнего мужчины, у которого подсознательный страх смерти, усилившийся с возрастом, вызвал психическое расстройство. Он воспринимал смерть как преследование и наказание. Мать этого мужчины была равнодушной и отвергающей.

Пол. До сих пор было написано очень мало работ, относящихся конкретно к переменной пола в установках по отношению к смерти. Feifel (96) сообщает, что женщины имеют тенденцию думать о смерти чаще, чем мужчины, a Carmichael (113) убежден, что страх жизни или желание смерти у женщин гораздо сильнее, чем у мужчин. Тем не менее, относящимся к этой теме можно считать большое количество литературы, если принять во внимание все, что было сказано о комплексе кастрации и тревоге у женщин, о психодинамике их неврозов и психосоматических заболеваний. Часть этой литературы была рассмотрена мной в книге «Страх быть женщиной», где я также изложил свои собственные предположения. Особенно большой вклад в понимание значений смерти для женщин, их установок по отношению к ней и ассоциативных связей между угрозой увечья и уничтожения и телесными функциями внесла Helen Deutsch (114).

Женщины чаще, чем мужчины, думают о смерти и у них страх смерти, а также некоторые другие установки имеют тенденцию быть более явными. Установки у женщин более близко связаны с отношениями мать-дочь, чем аналогичные установки мать-сын у мужчин. Наиболее отчетливо у женщин прослеживается тесная связь между страхом катастрофической смерти и биологическими явлениями, а также гинекологическими заболеваниями и операциями. Кроме этого, женщины гораздо чаще боятся старения и потери физической привлекательности, которые имеют дополнительное значение увечья и умирания. Chadwick (44) говорит, что женщина выучивает, что ее долг — доставлять удовольствие и бояться потери жизни и любви в связи с утратой этой способности. Страх смерти проявляет себя в тесном союзе с женским изначальным нарциссизмом, потому что она знает, что ее красота — главный фактор в ее способности доставлять удовольствие. Страх смерти, отмечает Chadwick, становится более очевидным в юности (которая отмечает начало зрелой сексуальной жизни), в связи с менструацией и родами и при приближении менопаузы, которую многие женщины воспринимают как предвестие смерти. Некоторые из значений смерти, такие, например, как любовь и сексуальность с одной стороны, разлука и потеря с другой стороны, больше относятся к женщинам, чем к мужчинам. Бесспорно, у женщин больше мазохизма в установках и больше садизма в защите, выражающегося если не в открыто агрессивной манере, свойственной мужчинам, а в едва различимых выражениях разрушительности. Садистская защита от катастрофической угрозы является существенной частью материнской разрушительности.

Религия. Мы ставим два вопроса, рассматривая связь установок с религией: 1) обладает ли религиозная догма достаточной силой, чтобы повлиять на страх смерти, и 2) есть ли разница в его интенсивности между верующими и неверующими.

Большинство авторов придерживается мнения, что христианская религия усилила страх смерти, если, фактически, исподволь не вселила его. Choron (28) говорит, что почти два тысячелетия страх перед загробным миром был доминирующей формой страха смерти. В своем исследовании страхов, проведенном в конце прошлого века, Hall (115) пришел к заключению, что, хотя в некоторых случаях религия, по-видимому, устраняет страх смерти, но гораздо чаще она его вызывает или увеличивает. Keller (116) утверждает, что страх смерти был заложен в человека не природой, а религией (если быть более точным, то в определенные группы людей определенным видом религии). Это не форма инстинкта и не его следствие, а ужас перед творением человеческого воображения. Западный мир был заражен идеей о рае и аде, которая окутала смерть страхами, являющимися не более чем общими представлениями в других культурах. Наш ужас смерти является результатом мгновенного влияния религии, убежден Keyes (117). Inge (118) заявляет, что хотя церковь провозглашала, что только небольшое меньшинство сумеет избежать ада, а для большинства «в смерти не будет надежды» (Данте), это учение оказало мало влияния на заполнение ужасом последних часов жизни человека. Предполагается, что в наше время доктрина об осуждении на вечные муки утратила свою эффективность, но вопрос в том, сохранилась ли она у большинства. Keller (116) предполагает, что люди привыкают действовать в соответствии с какой-либо доктриной и продолжают следовать ей в течение длительного времени после того, как она была отвергнута разумом. Пропаганда, содержащая эту доктрину, в конечном счете, преуспела в превращении процесса умирания в нечто, чего нужно страшиться, не говоря уже о посмертном возмездии.

Если ад уже не является тем, чем он представлялся средневековому воображению, он по прежнему является некоей формой существования после смерти, в которой мы подвергаемся наказанию. Психологическая потребность заменила собой догму, если не стала ее результатом. Садизм и мазохизм существует не только в жизни, но и проецируются в вечность. Не нужно церковного учения для того, чтобы вызвать страх наказания или удовлетворение от него, или удовлетворение от мысли о наказании других, или веру в райское воздаяние. Страхи и утешения религии выражают потребности человека. Страх смерти, по словам Шопенгауэра, является одновременно и началом философии и причиной появления религии. В отличие от Wahl (119), я не вижу парадокса в почти всеобщем обращении к магическому мышлению для того, чтобы избавиться от тревоги по отношению к смерти в наш век среди людей, обладающих непоколебимо верящих в науку.

Изучение установок верующих и атеистов неизменно показывает, что первые страдают от более сильного страха смерти. Feifel (96) обнаружил, что фундаменталист боится больше, чем неверующий, и находится под двойным грузом мыслей о прекращении существования и мыслей о необходимости искупить грехи, чтобы не попасть в ад. Даже веры человека в то, что ему уготован рай, недостаточно, чтобы устранить опасения, — наблюдение, которое подтвердили Faunce и Fulton (120) в ходе своего изучения студентов колледжей. Goes (121) подтверждает наблюдение, что люди без религиозных убеждений могут оставаться спокойными на смертном ложе, в то время как верующие могут трепетать от страха. Feifel и Heller (86) отметили определенную тенденцию у душевнобольных пациентов к развитию религиозности как средства совладания со своим страхом смерти, который у них выражен интенсивнее, чем у других людей. Bonaparte (122) приходит к выводу, что религиозный путь — это один из способов встретить смерть лицом к лицу. Верующий отрицает свою собственную смерть, отворачиваясь от нее как от чего-то невозможного, и, встретившись с приближающимся физическим исчезновением, он мысленно переносит свою душу на небеса. Религия сама по себе не имеет ценности, заявляет Bonaparte; она была создана для того, чтобы спрятать нас от страха. Если верующие демонстрируют особый страх смерти, то это не потому, что они боятся высшего судии. Скорее, это происходит потому, что, будучи не такими храбрыми, как атеисты, они нуждаются в защите от своего безмерного страха перед смертью, которую дает вера. Человек очень сильно страшится не потому, что он верующий, он становится верующим из-за того, что он очень сильно страшится.

Alexander и Adlerstein (123) указывают на отсутствие подлинного расхождения между верующим и неверующим. Смерть — это угроза для эго, и с этой угрозой вынуждены как-то справляться все без исключения человеческие существа, вне зависимости от их религиозных убеждений. То, что религиозные и не религиозные люди решают эту проблему по-разному, является слишком упрощенным пониманием. Существуют два решения задачи уменьшения тревоги, одно из них подчеркивает важность жизни, другое — важность загробного существования. Это наиболее общий аспект человеческого функционирования и суть расхождения. Это полемика между «ничего, но» и «что-то еще» в слегка другой форме. Оба этих положения можно найти в самой религии, например, противоположные установки по отношению к смерти в иудаизме и в христианстве. Отвечая на постоянно существующую угрозу уничтожения, эго вынуждено занять ту или иную позицию. Когда позиция принята, может поддерживаться минимальный уровень тревоги, исключая случаи, экстремальных обстоятельств. Если ни одна из позиций не принята, то тревога по отношению к смерти может находиться очень близко к поверхности и, таким образом, очень легко пробуждается. Усиление потребности в религиозных взглядах в наше время проявляется усиление потребности в определенной точке зрения. Ею может быть та, которая включает в себя концепцию бессмертия, или та, которая предпринимает попытки найти смысл жизни.

Религия дает больше, чем интеллектуальная позиция. Она предоставляет защиту. Allport (124) говорит, что требование заверений в той или иной форме является спонтанным ответом на чувство ненадежности. Мольба верующего берет начало в чувстве неуверенности, которое появилось из-за страха пред врагами, природой, болезнью, нищетой, остракизмом и, больше всего, смерти. Как указывает Zilboorg (102), в стрессовых ситуациях приобщение к Богу вызывает серию идентификаций, которые усиливают фантазию о телесном бессмертии, уменьшая тем самым тревогу смерти. Можно углубиться в это предмет, если проследить происхождение потребности в защите из опыта детства. Jones (125) представляет жизнь верующего человека как отражение в космическом масштабе страхов и желаний, возникших из отношений ребенка с его родителями, a Freud (126) приписывает потребность в религии детскому чувству беспомощности и вызванному этим чувством стремлению к отцу. Я уверен, что основным положением является амбивалентность испытываемого чувства страха, включающего перед родительской властью вызвать смерть и потребность в родительской защите. И то и другое проецируется на Бога, как на гневного и милосердного творца, а также на бессмертие в виде ада или рая. По причине своей амбивалентности обращение к религии не является решением как таковым, оно обеспечивает защиту, но навсегда сохраняет угрозу.

Специфические установки по отношению к смерти

Реакция человека на то, что он смертен, может быть отличной от страха. В этом разделе мы продолжим описание реакции страха, наряду с некоторыми другими. Наша цель не дать их исчерпывающий перечень, а попытаться определить какие из них являются первичными или истинными установками, а какие декламируются или возникают под воздействием чего-то, или являются противофобными, или принадлежат поэтическому воображению.

Безразличие

Прежде всего, нужно спросить: на самом ли деле человек испытывает безразличие к своей собственной смерти? Middleton (127) сообщает, что большинство из 825 опрошенных студентов колледжей ответили, что они думают о своей смерти редко или от случая к случаю, а также, что мысли о смерти появляются у них только при определенных обстоятельствах. (Но даже в ходе этого опроса 12% респондентов признали наличие у себя сильного страха смерти, а у 51% процента были фантазии о своей гибели в результате несчастного случая.) Аналогичным образом, Bromberg и Schilder (30) пришли к заключению, что спонтанные мысли о смерти появляются сравнительно редко, но что эти мысли могут провоцироваться конкретными событиями, например, тем, что человек стал свидетелем несчастного случая с летальным исходом, или случайными ассоциациями. Конечно, это отсутствие беспокойства не обязательно означает подлинное безразличие к собственной смерти. Eissler (9) предполагает, что безразличие может означать не отрицание, а неспособность дифференцировать опыт во времени; когда время воспринимается как имеющее конкретное содержание, проблема смерти приобретает другой вид, так как в этот момент смерть также становится конкретной, из-за вопроса что произойдет, когда не останется времени жить. Также теоретически возможно, что человек может быть относительно свободен от беспокойства по поводу своей смерти по причине исключительно благоприятного опыта детства.

Возможно, существуют люди, неподверженные к страху смерти, но намного больше тех, кто притворяется таковыми. Исследования, в которых используются проективные методики, показывают, что очень немногие (если только таковые имеются вообще) проявляют подлинное безразличие. Meissner (128), например, применил метод словесных ассоциаций и психогальванических реакций при исследовании учащихся семинарии и обнаружил значительные различия в реакциях на слова, связанные и не связанные со смертью, показав тем самым, что символы смерти вызывают подсознательную аффективную реакцию. Используя ту же самую технику, Alexander и другие (129) установили, что испытуемые, студенты колледжа, реагировали на слова, связанные со смертью, более эмоционально, чем на нейтральные. Авторы обсуждают противоречие между наличием тревоги смерти, прослеживаемой в философии, религии, биологии и литературе, и мнимым безразличием, проявляемым индивидами. Очевидно, мы имеем дело с двумя уровнями: явными, открыто провозглашаемыми установками и менее осознанными процессами, которые можно обнаружить только при тестировании. У некоторых людей реакции на обоих уровнях совпадают, у некоторых — сильно различаются. В нашей культуре, где тема смерти подвергнута табу, обычно обнаруживаются различия.

В 1899 году Jacobs (130) писал: «Смерть, как мотив, сейчас умирает. Возможно, самой выдающейся чертой нашего времени является практическое исчезновение мыслей о смерти.... Смерть перестала ужасать». Weber (131) сообщает, что в 1917 году на симпозиуме Лондонского медицинского общества, посвященном страху, один из выступающих выразил мнение, что если человека тревожат мысли о собственной смерти, возможно, он страдает от душевного расстройства. В начале XX века вера в «умирание смерти», казалось, получила свое подтверждение в связи с перспективой сравнительной защищенности человека от опасностей, угрожавшим человеку в прошлом. Но после двух мировых войн, нацистского террора и угрозы всеобщего уничтожения, мы снова все больше осознаем непосредственную близость смерти в самый разгар жизни. Тем не менее, я не думаю, что тревога по поводу смерти тесно связана с ее реальной безотлагательностью. Тревога возникает изнутри. Относительно безопасная обстановка в начале XX века предоставила человеку возможность для рационалистического подавления страха смерти.

Рассматривая заслуживающие внимания установки по отношению к смерти, мы в начале обсудим страх и другие негативные реакции, затем определенные позитивные реакции и, в заключение, желание смерти. Конечно, все эти установки не являются взаимоисключающими, порой очень трудно выявить различия между «негативным» и «позитивным».

Негативные установки

Страх. Я использую термины страх смерти и танатическая тревога взаимозаменяемо. Различие между страхом и тревогой, по мнению Фрейда, заключается в том, что страх связан с объектом, а тревога относится к аффекту и игнорирует объект. Объект наличествует всегда, меняется только степень подавления. Что касается смерти, объектом является не только естественное окончание жизни, но и катастрофическое уничтожение. Мы не знаем, может ли страх небытия существовать сам по себе, из-за угрозы смерти. Возможно, нас на самом деле мало тревожит мысль о полном прекращении существования, которое невозможно представить. Что действительно наводит ужас, так это всегда присутствующая угроза тяжелой, мучительной смерти. Среди составляющих значений этой угрозы — внешние агенты, враждебный мотив, деструктивная сила, наша собственная беззащитность и неизбежность гибели. Подавить можно не весь комплекс целиком, а только один или несколько его компонентов. Таким образом, один человек может страдать от ярко выраженного страха смерти без осознания его подразумевающихся катастрофических значений, в то время как другой человек может ощущать чувство беспомощности, как, например, при состояниях, связанных с тревогой, но быть неспособным определить объект этой тревоги. Страх перед насилием и чувство беспомощности обычно осознаются довольно легко; наиболее невыносимой и, следовательно, почти всегда диссоциированной, является идея о преднамеренном разрушительном влиянии какой-то силы, изначально человека, с которым когда-то связывали узы любви. У одного и того же индивида степень осознания страха смерти и его скрытого смысла может быть разным. У некоторых людей только встреча лицом к лицу со смертью способна вызвать страх или образы, ассоциирующиеся с ним; у других они пробуждаются просто из-за пасмурного дня, а у многих женщин из-за обычных телесных функций организма. Поворот от незнания к интенсивным опасениям в некоторых случаях кажется спонтанным. Термин танатофобия применим к неожиданным приступам тревоги на почве предчувствия надвигающейся гибели (а также к обсессиям, связанным со смертью), но я думаю, что его следует употреблять только для истинно фобийных образований, то есть в том случае, когда у тревоги другой источник. Когда осознанный страх естественной смерти является объективацией подсознательного страха катастрофической смерти, его можно назвать танатофобией.

Я не стремлюсь разделить умирание, смерть и загробное существование как объекты страха. Установка может иметь отношение к старению и процессу умирания, агонии, исчезновению себя как личности, вечному наказанию, но все это — фазы континуума и они психодинамически связаны. При жизни, при умирании и при мысленном переносе в будущее человек испытывает одни и те же страхи, питает одни и те же надежды. Катастрофическая концепция создает связь между ними. Она мешает жизни, делает мучительным умирание и бросает тень на вечность.

Вопрос о том, является ли страх смерти основным, неразложимым на отдельные элементы, страхом, рассматривается в главе 5. Нас может заинтересовать также, является ли он всеобщим. Choron (28) говорит, что большинство авторов, будь они поэтами, учеными или философами, считали страх естественным и вечным спутником смерти. Сенека писал: «Все люди, молодые, среднего возраста и преклонных лет, одинаково боятся смерти». Tillich (25) заявляет, что «тревога по поводу своей судьбы и смерти является основной, всеобщей и неизбежной... Человек любой цивилизации с тревогой осознает угрозу небытия». Hartland (132) утверждает, что «ужас смерти является всеобщим для человечества». Носаrt (133) убежден, что этот ужас сильнее у цивилизованных людей, чем у язычников. Malinowski (134) делает заключение, что страх смерти так широко распространен, что может считаться практически всеобщим, а Caprio (135), который изучал этнологические установки по отношению к смерти, приходит к выводу, что «по-видимому, страх смерти универсален». Miller (136) уверен, что «все время, пока человек борется за выживание, то есть на протяжении всей своей жизни, он страдает от страха смерти». Мечников (137) убежден, что страх смерти заслуживает названия инстинктивного потому, что, по-видимому, он носит универсальный характер. Kallen (138) утверждает, что страх изначально находится внутри мысли о смерти и спрашивает: «Может ли не быть, что ужас перед пустотой Гейне одинаково преследует всех нас?»

Психиатры и физиологи, писавшие об этом предмете, склоняются к тому, что страх смерти не является индивидуализированным. Zilboorg (102) категорически утверждает: «Никто не свободен от страха смерти.» Chadwick (44) придерживается мнения, что тревогу по отношению к смерти можно найти в любом возрасте и у среди самых разных типов людей. Согласно Сарроn (83), «тревога перед небытием присуща всему человеческому опыту, и всегда присутствует в подсознании, отражая вероятность смерти». Alexander и Adlerstein (123) опираясь на факт преобладания тревоги смерти в патологических состояниях, предполагают, что в латентном виде она присутствует у всех людей, a Greenberg и Alexander (138) полагают, что хотя смерть являлась источником тревоги во все времена, в большинстве случаев большинство людей с ней довольно успешно справляются. Наблюдения Klein (140), убедили ее в существовании подсознательного страха перед уничтожением. Она говорит, что если мы допускаем существование инстинкта смерти, то должны также допустить, что в самых глубинах мозга существует и ответная реакция на этот инстинкт. Так как борьба между инстинктом жизни и инстинктом смерти сохраняется на протяжении всей жизни, этот источник тревоги никогда не исчезает и является постоянным фактором всех ситуаций, ее вызывающих. Riviere (147) утверждает, что «интенсивный страх смерти является фундаментальным элементом нашей жизни, так же глубоко укоренившимся в нашем подсознании, как сама жизнь, и его осознанию препятствуют все известные защитные механизмы». Мой собственный клинический опыт подкрепляет впечатление о том, что тревога по отношению к смерти является всеобщей, но я бы принял во внимание возможные исключения. Помимо случаев дефицитарных состояний таких, как старческая деменция, к исключениям могут относиться личности с недифференцированным чувством времени, описанные Eissler (9), а также личности с нетравматическим опытом детства. При том, что являющийся результатом деятельности инстинктов смерти или самосохранения страх смерти может быть признан универсальным, в выраженности и проявлениях тревоги смерти, основанных на обстоятельствах жизни, наблюдаются значительные различия. Базирующаяся на инстинктах или экзистенциальная тревога, возможно, является неотъемлемой частью человеческого состояния, но все ли мы страдаем от основанной на опыте, или «невротической», тревоги? Kallen (138) говорит об «искренних и мужественно принимающих страдания душах, которые уверены, что смерть — это полное исчезновение, но не чувствуют страха, которые так беспечно относятся к смерти, что даже презирают ее». Но это сознательная установка, и чем глубже мы изучаем примеры провозглашаемого безразличия или другие реакции, помимо страха, тем яснее становится, что мы имеем дело с защитой от страха. Само существование табу по отношению к смерти и все эвфемизмы, ее обозначающие, магические установки, различные способы противостояния фобиям, бесполезные садистические и мазохистические защитные механизмы, потребность в религии, философские попытки найти «ответ» на смерть — все это доказывает, что тревога по поводу смерти вездеcуща, и что она является чем-то большим, чем просто страхом небытия. Не столько сам факт смерти порождает все эти реакции, сколько угроза трагического исхода, сопряженного с травмами; тревога не возникает сама по себе или из инстинктов, она появляется благодаря индивидуальному опыту раннего возраста. Неважно, является ли страх катастрофической смерти универсальным. Так много людей страдает от него и его последствий, что можно считать этот страх силой первостепенной важности в определении судьбы индивида и всего мира.

Протест. Нет такого неприятного аффекта, который не могло бы быть отнесено к реакциям человека на свою смерть. Некоторые из них, такие как антипатия, сильная неприязнь, отвращение, омерзение, являются не более чем синонимами страха и берут в нем свое начало. Абсолютная тщетность протеста против неизбежности смерти вызывает чувство, о котором редко говорят, но которое часто находит отражение в стихах. Привожу часто цитируемые строки Dylan Thomas (142):

«Не умирай спокойно в эту прекрасную ночь...
Злись, злись на то, что свет уходит прочь».

А также строки Margaret Irish (143):

«Смерть не возмещается, она тщетна и горька,
И бесполезно громко рыдать, протестуя
С чувством ужасного горя, противясь ей
До самого последнего движенья и вздоха.
В отчаянной битве сознание и тело
Тщетно пытаются отдалить свою смерть».

Unamuno (29) восклицает:

«Если нас ожидает небытие, давайте считать это несправедливостью, давайте сражаться против назначенного нам удела, пусть даже и без надежды на победу; давайте, подобно Дон Кихоту, бороться с ним».

Такой вызов порожден отчаянием, как это мучительно ярко показано в книге «Трагический смысл жизни»; но если отвращение или вызов уменьшают чувство беспомощности, можно сказать, что они имеют позитивное значение.

Протест становится чем-то большим, чем просто яростное возмущение против неизбежного рока, когда он направлен против тех аспектов смертности, которых можно избежать. Он может быть направлен против войны, геноцида, высшей меры наказания и всех форм разрушительности, в отношении человека. Эти переживания, вполне приемлемые сами по себе, могу быть проекцией страха и гнева из-за угрозы собственному существованию. И не обязательно отражают гуманистические тенденции. Негодование становится более объективным, когда дело касается несправедливости угрозы катастрофической смерти. В таком случае речь идет не только об этическом протесте, но и о мужественной решимости постичь значение угрозы, повернувшись к ней лицом. Коллективное понимание скорее, чем существующее общее отрицание, могло бы привести к совместным действиям в поисках всеобщего средства защиты.

Скорбь и сожаление. Установкой, независимой от страха смерти (хотя, конечно, она может сосуществовать с ним), является скорбь: скорбь о кратковременности жизни, когда человек оборачивается посмотреть на нее, и скорбь из-за утраты всех радостей и даже горестей, которые придавали ей индивидуальность. В преклонном возрасте горькая печаль посещает мысли о прекращении отношений, о разлуке с любимыми. Скорбь может смешиваться с сожалением и доходить до отчаяния у пожилых людей и особенно у умирающих: сожаление о постыдных поступках и не искупленных грехах, сожаление о неисполненных стремлениях и удовлетворении, в котором человеку было отказано или от которого он отказался сам. И отказывающееся поведение, и лишения могли быть навязаны страхом жизни, но уже поздно начинать все сначала. Это чувство сожаления чаще и острее испытывают женщины, чем мужчины.

Мазохизм. Мазохизм как установка по отношению к смерти есть часть мазохизма как установки по отношению к жизни. Для человека это основной способ реагирования на садизм других людей и свой собственный вызывающий садизм у других. Покорность, особенно с дополнительными значениями любви и сексуальности, гораздо больше присуща женщинам, чем мужчинам, как в жизни, так и в фантазиях о смерти.

Зависть к живым и досада. Хотя зависть к тем, кто продолжит существование после чьей-то смерти, и досада при мысли, что они смогут получить от нее какую-то выгоду, не являются установками в полном понимании этого слова, они могут очень сильно окрасить реакцию на умирание. Даже у детей доподросткового возраста, как обнаружил Caprio (246), «чувство зависти к тем, кто остается жить», является превалирующим. Malraux (147) говорит об умирающих людях, «исполненных злобой на своих собратьев, которые увидят следующий рассвет». А что касается мысли о том, что другие станут (или вообразят себе, что стали) богаче после нашей смерти, то Марк Аврелий в своих «Размышлениях» предлагает ее в качестве утешения — весьма сомнительного, на мой взгляд. Может возникнуть чувство удовлетворения от мысли о любой выгоде, которую получат любимые люди. Но может также возникнуть и горькое чувство обиды от мыслей о преимуществах, которые получат враги, которые могут состоять в родственной связи с умирающим человеком.

Отчаяние. К категории отчаяния мы можем отнести несколько установок, все пессимистические или «трагические» установки по отношению к жизни потому, что смерть — это завершение, и все реакции на мысль о собственной смерти, мучительные и полные жалости к себе. Человек может верить в счастливую загробную жизнь и в тоже время быть в отчаянии от приближающейся смерти. Я думаю, что такое пораженчество представляет собой провал защиты от трагических значений смерти.

Стыд и позор. В заключение можно упомянуть установки, которые, возможно, не так часто встречаются, но причиняют сильные страдания, например, стыд и позор. Сэр Thomas Browne говорит в своем труде Religio Medici: « Я не столько боюсь смерти, сколько стыжусь ее. Это позор и бесчестье нашей природы, что одно мгновение может так обезобразить нас, что наши ближайшие друзья, жена и дети будут испуганно и с содроганием смотреть на нас». Это «заставляет меня желать, чтобы пучина вод поглотила меня, и я бы погиб в ней, невидимый и не оплаканный, без любопытствующих глаз». Eissler (9) упоминает позор умирания, ужасное чувство, что ты избран для смерти, в то время как жизнь продолжается. Он рекомендует врачу сделать умирающему пациенту подарок, который символически означает часть жизни врача, и таким образом, позор превращается в умирание вместе.

Позитивные установки

Мужество. Могу откровенно сказать, что я считаю мужество единственной истинно позитивной установкой. Не мужество существовать вопреки небытию, а мужество совладать с тревогой катастрофической смерти. Это требует смелости вступить в конфронтацию с ее значениями. Религия не дарует истинной смелости; именно ее отсутствие и создает потребность в религии. Утешения философии и увещевания экзистенциалистов являются бесполезными перед лицом подсознательного страха смерти. (Schilder (63) называет заявления философов о смерти «бессмысленными».) В главе 6 я вернусь к тому, в чем заключается значение мужества и как его можно поощрять в психотерапии.

Стоицизм. Является ли стоицизм добродетелью, зависит от того, что именно понимать под этим словом. Если оно обозначает моральную силу духа, то имеет позитивное значение; если же оно обозначает пассивность, фатализм или апатию, то это мазохизм, отчаяние или чистейший самообман. Смирение при затяжном, приносящем боль недуге, или в утомительном преклонном возрасте может быть искренним, но при любых других обстоятельствах вряд ли может считаться позитивной установкой.

Фамильярность по отношению к смерти. Может ли практика существования с постоянными мыслями о кончине быть эффективным способом лишить смерть ее ужасов? Вот какого мнения придерживается Montaigne:

«Концом нашей гонки является смерть. Это необходимый объект нашей цели, который пугает нас, как можно сделать шаг без приступа дрожи? Лекарство, которое использует чернь, — не думать об этом; но из какой тупости происходит их слепота?.... Давайте разоружим ее [смерть], избавим ее от новизны и непривычности, давайте говорить о ней и держаться с ней накоротке, и пусть в наших мыслях она будет самым частым гостем».

Но Спиноза в своей «Этике» говорит «Свободный человек меньше всего думает о смерти; и мудрость заключается в размышлениях не о смерти, а о жизни». В реальности, как раздумья о смерти, так и игнорирование ее в своих мыслях, имеют мало отношения к свободе или мудрости. Исключение смерти из мыслей является ее отрицанием, в то время как задержка на ней — противофобией. Montaigne позднее сам осознал бесполезность озабоченности и советовал, что бы «жизнь не была потревожена беспокойством о смерти». Любой из этих путей является не установкой, а симптомом страха смерти.

Героизм. Желание принять геройскую смерть является позитивным мотивом. Исторически, смерть в битве считается благородной, а к мученической смерти относятся с благоговением. Насколько более желанной является жертвенная гибель за благородное дело, чем смерть от дряхлости или в автокатастрофе! Героическая смерть превращает необходимость в выбор, придает смысл бессмысленному событию и дарует бессмертие в глазах общества. Также может присутствовать скрытый мотив, например, такой, как противофобия или эксгибиционизм, и смерть только происходит при героических обстоятельствах, тогда как установка совсем другая. Возможно, мы меньше бы боялись смерти, если бы были уверены, что смерть наша вызовет восхищение, и мы не будем выглядеть жалкими и беспомощными перед лицом неизбежного рока. Смерть, имеющая цель, преодолевает угрозы катастрофической гибели.

Творческая жизнь. Противоположностью пессимистической установке по отношению к жизни является то, что можно назвать установкой творчества. Обе берут начало в тревоге перед смертью; но только одна из них является пораженческой, в то время как другая — утверждающая. (Я не имею в виду, что творческая деятельность есть ничто иное, как ответ на смерть.) Согласно описанию Choron (28), креативная установка состоит не в том, чтобы использовать дарованную жизнь для псевдо-эпикурейского погружения в чувственные удовольствия, а в том, чтобы жить полной жизнью. Он цитирует Гете, который верил в то, что для деятельного человека смерть теряет свой пугающий аспект, и что осознание своей смертности не оказывает парализующее воздействие на человека, а, наоборот, стимулирует его. Мы можем усомниться в том, насколько эффективной является творческая жизнь для преодоления тревоги, так как мы знаем, что сам Гете и многие другие исторические личности страдали от «танатофобии». Подобно религии, продуктивная жизнь может быть мотивирована потребностью избежать тревоги, но она не является лекарством. Даже если бы творческая деятельность в любой форме смягчала бы страх, сравнительно небольшое количество людей способно на нее, а простая активность — напрасна. Коллективное стремление к повышению благосостояния и удовольствиям, а также деятельность ради нее самой, — характеристика культур с высоким уровнем тревоги по отношению к смерти; в восточных культурах можно встретить большее принятие смерти и меньшую агрессивность. Более того, творческие усилия должны поддерживаться постоянно, и период творческого кризиса, ухудшение качества или нетрудоспособность способны привести к отчаянию.

Восхваление смерти. В эту категорию можно отнести романтические чувства — любовь к смерти, гимны, восхваляющие ее, радостное принятие ее, и так далее. Нет необходимости исследовать каждое чувство в отдельности, так как, после того, как мы уберем тот или иной из трех факторов: 1) избавление от страха перед жизнью или отвращение к ней, 2) ожидание рая, или 3) отрицание страха смерти (последний, несомненно, решающий), от первичного мотива почти ничего не останется. Выражаемые установки настолько далеки от единства, настолько нереальны, что могут рассматриваться как реакционные образования. Сами поэты-романтики обнаруживали страх смерти. Шелли (Shelley), который искал смерть (150), сказал «В человеке есть нечто враждебное небытию и смерти», а Китс (Keats), который «был наполовину влюблен в смерть, приносящую покой», также писал: «Когда страшусь, что смерть прервет мой труд ... Тогда один на берегу вселенной стою, стою и думаю — и вновь в Ничто уходят Слава и Любовь.» Я не знаю, какая извращенность может заставить человека видеть «высшую красоту в красоте, которую обвиняют». (151) «Смерть и Любовь, подобно сестрам, были до такой степени схожи для поэтов-романтиков, что стали единым двуликим целым, исполненным разложения и грусти, и смертельным в своей красоте, — красоте, у которой чем горше вкус, тем сильнее наслаждение». Но я знаю, что «агония» романтиков неискренна. Я согласен с Choron (28), что такие установки отражают неспособность взглянуть в лицо реальности, и та часть реальности, к которой невозможно повернуться лицом, и есть сама смерть. Я также не верю радостному принятию смерти потому, что жизнь вознаграждает (152); жизненные радости (и горести) призывают нас к жизни.

Не следует смешивать любовь к смерти и смерть в качестве любви. Многие женщины воспринимают смерть в роли возлюбленного, а акт умирания становится для них осуществлением акта любви. Можно считать искренними строки Elizabeth Barret Browning из ее Португальских Сонетов:

«Догадайся, кто держит тебя в объятиях?» «Смерть» — отвечала я; но прозвенел серебряным звоном ответ: «Нет, не Смерть, а Любовь».

Смерть также может быть актом милосердия, — не просто прекращением страданий, но как представляет себе это Thomas Wolfe (153) в следующих строках:

«Прикасалась ли ты к чему-либо без любви и сострадания. Смерть? Гордая Смерть, где бы мы не встречались с тобой, ты всегда приходила с милосердием, любовью и состраданием, Смерть, и приносила всем нам свои слова жалости, прощения и избавления ... Разве не предлагала ты нам пишу, чтобы утолить наш голод, возросший до безумия, разве не давала ты нам цель, которую мы искали и не могли найти, уверенность, покой, которого так жаждали наши измученные души, разве не уготовила ты в своем темном доме конец всем мучительным блужданиям и волнениям, всегда терзающим нас?»

Желание смерти

Желание умереть является не просто реакцией, вызванной неблагоприятными обстоятельствами, но частью основной амбивалентности, включающей в себя страх смерти, желание смерти других людей, садистские импульсы, желание быть убитым и мазохистские импульсы. На этом настаивают те, кто согласен с идеей об инстинкте смерти и с тем, что желание смерти есть ничто иное, как прямое выражение этого инстинкта (154, 155). Но это невозможно доказать, потому что инстинкт смерти, согласно определению Фрейда, действует внутри организма и либо сливается с инстинктом жизни, либо выражается через агрессию. Не было описано ни одного случая, в котором про желание смерти можно было бы сказать, что оно отражает инстинктивные стремления. Даже если перед нами то, что кажется желанием смерти, независимым от жизненного опыта, как у женщины, о которой сообщил Hall (115), мы не знаем, что могла бы обнаружить психотерапия, и было ли желание предметом уничтожения. Jones (156) замечает, что анализ желания смерти доказывает, что оно является ничем иным, как артефактом в развитии индивидуума, a Menninger (157), поддерживающий идею о инстинкте смерти, говорит, что сознательное желание смерти никогда не является открытым проявлением инстинкта.

Хотя стремление к смерти основано на опыте, оно является глубоко укоренившимся и почти таким же всеобщим, как страх смерти. На самом деле, можно прийти к выводу, что страх — это реакция на желание. Стремление к матери, если не для того, чтобы вернуться в ее лоно, то в поисках питания, всегда сопровождается боязнью уничтожения. Но именно угроза немедленной смерти создает тенденцию к регрессии. Вопрос не в том, что является первичным; желание и страх составляют амбивалентное чувство. Желание смерти следует отличать от пассивной покорности деструктивным импульсам другого человека, что, по моему убеждению, встречается не так уж редко и является основным определяющим фактором самоубийства.

Философы-пессимисты и поэты-романтики не высказывают отчетливо желание смерти. Тем не менее, в произведениях художественной литературы можно найти намеки или интуитивное понимание. Можно упомянуть несколько романов: «Спаркенброк» Чарльза Моргана (40), «Смерть в Венеции и Волшебная Гора» Томаса Манна (158) (159), «Лорд Джим» Конрада (160), «Лавка Древностей» и «Тайна Эдвина Друда» Чарльза Диккенса (161). Романы Хэмингуэя и поэзия Т.С. Эллиота содержат более завуалированное желание смерти, в то время как в некоторых произведениях Джона Донна оно становится почти откровенным (162). Автобиографические работы могут выражать это желание очень ярко (163), (164).

Желание смерти может быть обнаружено во многих повседневных видах деятельности, в подсознательном выборе, в способах приспособления, в антиобщественном поведении, в реакциях на стресс, в подверженности несчастным случаям, в пагубных привычках (аддикциях), в неврозах и в депрессивных состояниях, в определенных психосоматических недомоганиях и органических болезнях. Hallman (49) приводит длинный перечень его проявлений:

«Желание смерти принимает много разных форм. Это инертность, которая наваливается на нас, притягательность бездействия. Оно становится побегом от боли и страдания, ненадежности и напряжения, это уход от процесса роста, это жертва. Это неспособность к интеграции.... Это желание покоя для разума, прекращения суматохи. Это потеря автономности и энергии. Оно действует как консервативная жизненная тенденция: платоническое влечение к чему-то неизменному, постоянному, абсолютному. И диаметрально противополое: это инфантильное желание самопоглощения, это инцест, это Фаустовское желание полного удовлетворения».

Для того, чтобы проследить за всеми ответвлениями страха смерти и желания смерти, потребовалось бы изложение динамической психологии и долгий экскурс в область антропологии, социологии и органической медицины.

Резюме

В этой главе мы обратились к индивидуальным подтекстам значения смертности, рассмотрев установки по отношению к ней. У одного и того же человека установки многочисленны и противоречивы, варьируют от простого мнения до глубоко скрытой предрасположенности. Для того, чтобы раскрыть установки, оказывающие серьезное влияние на мотивацию, необходимо проникнуть в глубокие слои психики, используя проективные методики и интуитивный анализ. Установки, вынесенные из опыта младенчества, предшествуют тем, которые появляются благодаря культуре или религии. На самом деле, коллективное представление является результатом совместного действия индивидуальных установок. Вопрос о том, бессмысленна ли жизнь по причине своей ограниченности во времени, или это, наоборот, придает ей особый смысл, по-видимому, возникает из-за страха. Образы и ассоциации формируются у человека под воздействием смерти других людей, но только потеря амбивалентно любимого объекта существенным образом влияет на его установки. Реакции могут относиться не только к самой смерти, но и к процессу умирания, а также к возможному загробному существованию. Это все фазы единой концептуальной системы, созданной угрозой трагической смерти. Два неизвестных «когда» и «как» смерти пугают потому, что люди боятся преждевременной и трагической смерти. На установки влияют субъективные жизненные ожидания, варьирующие по степени вероятности от надвигающегося неотвратимого уничтожения до повышенного риска. Конфронтация со смертью, даже просто размышления о ее неизбежности и окончательности, пробуждает тревогу и защитные механизмы, ассоциирующиеся с идеей трагической гибели. В преклонном возрасте страх смерти у человека не ослабевает. У женщин он чаще проникает в подсознание, чем у мужчин. Одна из причин этого кроется в том, что страх связан с биологическими функциями. У женщин в большей степени выражены мазохистские и садистские (проявляющиеся слабее) защитные тенденции. Религия, возможно, больше не инспирирует страх смерти, но и не смягчает его.

Мысли о смерти сопровождаются неприятными эмоциями, и доминирующей из них является страх (или тревога — термины используются взаимозаменяемо). Хотя другие негативные реакции могут просто сосуществовать со страхом, часто они заменяют собой страх или обеспечивают защитные механизмы. Можно сказать, что наиболее эффективные из них имеют позитивное значение. Танатическая тревога, по-видимому, является всеобщей и имеет отношение не только к самой смерти, но и непредвиденным обстоятельствам, которые могут ее сопровождать. С умиранием ассоциируется беспомощность перед лицом агрессии, исходящей от человека или одушевленного объекта. Некоторые элементы этого комплекса подавляются, иногда подавляется весь комплекс целиком. Эффективность подавления зависит от силы защитных механизмов, а некоторые другие установки могут быть интерпретированы как отрицание страха и всего, что с ним соотносится. При неприязни и отвращении чувство беспомощности выражено меньше, чем при страхе, и эти установки могут иметь характер защиты; когда протест направлен против аспектов смерти, которые не являются неизбежными, он имеет этическое содержание. Презрение к смерти, как правило, не искренне. Скорбь и сожаление обычно появляются в преклонном возрасте и могут отчасти быть реакциями на депривации, вызванные страхом перед жизнью, который, в свою очередь, является страхом пред угрозой карающей смерти. Мазохизм — это примирение с угрозой, стоицизм, (в смысле — фатализм), является признаком мазохизма или самообмана. Попытка десенсибилизации страха перед смертью путем приучения к мысли о ней является противофобным действием. Умереть с какой-то целью — позитивная установка, если только она не несет в себе значение эксгибиционизма или противофобии. Творческая жизнь не избавляет от тревоги. Восхваление смерти — один из самых прозрачных механизмов защиты, но установка по отношению к смерти как к любви или милосердию может не нести характера защиты. Единственной истинно позитивной установкой по отношению к смерти и ответом на страх перед ней служит мужество, мужество встретить тревогу комплекса трагической смерти лицом к лицу и совладать с ней.

Желание смерти, также как и страх перед ней, является изначальным и вместе с мазохистскими и садистскими тенденциями принадлежит к основным формам отношения человека к смерти.

Анализу психологического содержания смерти через значения и установки, привел к выводу о том, что проблема смерти — это проблема страха, а проблема страха — это проблема страха перед трагической смертью. В следующей главе источники страха смерти будут подвергнуты более глубокому исследованию, а в главе 4 будет рассмотрен источник, который, по моему мнению, вносит наиболее весомый вклад в трагическое значение смерти.

Назад Вперед

Купить книгу «Мать, тревога и смерть»


Мать, тревога и смерть Представления о смерти пронизывают как всю историю человечества, так и индивидуальную историю каждого конкретного человека. Тем не менее для психологии эта проблема относительно нова. Еще Л.С. Выготский отмечал, какую значительную роль играет смерть в жизни каждого человека, систематизируя и осмысляя ее. Влияние представлений о смерти на жизнь человека сейчас кажется вполне очевидным, несмотря на заметный недостаток исследований в этой области. Хочется надеяться, что появление книги Джозефа С. Рейнольдса на русском языке будет способствовать росту количества отечественных исследований в этой очень важной области современной психологии.


Психолог онлайн

Елена Акулова
Консультации для детей и взрослых.


Андрей Фетисов
Консультации для взрослых.


© Психологическая помощь, Москва 2006 - 2020 г. | Политика конфиденциальности | Условия использования материалов сайта | Администрация