К онтогенезу символов
Замечания д-р. Борена о путях образования первых общих понятий может подтвердить
каждый, кто имеет возможность проследить духовное развитие ребенка — самостоятельно
или через родителей, если последние обладают острым психологическим видением.
Не подлежит сомнению, что ребенок (как и бессознательное) может идентифицировать
какие-то две вещи, основываясь на малейшем сходстве между ними, с легкостью
перебрасывает аффекты с одной на другую и называет обе вещи одним и тем же
именем. Это имя есть спрессованный репрезентант большого количества различных
в своей основе вещей, которые, однако, чем-то (пусть даже очень отдаленно)
похожи друг на друга и благодаря этому идентифицированны. Прогресс в познании
реальности (разумность) выражается в том, что позднее ребенок последовательно
разлагает эти спрессованные продукты на их элементы, обучаясь различать вещи,
с какой-то точки зрения похожие. Этот процесс правильно поняли и описали многие
авторы; сообщения Зильберера и Борена углубили понимание подробностей этого
духовного развития.
Оба автора видят в инфантильной недостаточности способности к различению главное
условие осуществления предварительного — символического — этапа в процессе
познания как в онто-, так и в филогенезе.
Хочу возразить только против обозначения этих предварительных этапов познания
словом «символ»; любые сравнения, аллегории, метафоры, намеки, притчи, эмблемы,
косвенные изображения любого рода можно понимать как результаты таких нечетких
отличий и определений, но все-таки — в психоаналитическом смысле — они не являются
символами. Символы, в понимании психоанализа, это такие вещи (и, соответственно,
представления), которым в бессознательном соответствует некая логически необъяснимая
и необоснованная аффектная оккупация и по поводу которых можно констатировать,
что этой своей чрезмерной аффектацией они обязаны бессознательному идентифицированию
с какой-то другой вещью или представлением, которым, собственно говоря, и принадлежит
избыток аффекта. Таким образом, символами являются не все сравнения, а только
такие, где один член уравнения вытеснен в бессознательное. В этом же смысле
понимают символы Ранк и Закс: «Мы понимаем под символом, — отмечают они, —
косвенное изображение особого рода, отличающееся определенными характерными
свойствами от близких к нему: сравнения, метафоры, аллегории, намека и других
форм образного изображения мысленного материала (по типу ребуса)»; «это наглядное
выражение взамен чего-то скрытого».
Исходя из вышесказанного, правильнее будет не отождествлять условия возникновения
символа с условиями образования сравнений вообще, а предполагать для символов
специфические условия возникновения.
Аналитический опыт показывает, что, хотя образование истинных символов осуществляется
при наличии интеллектуальной (инфантильной) недостаточности, главные условия
образования символов имеют не интеллектуальную, а аффективную природу. Позволю
себе продемонстрировать это на отдельных примерах сексуальной символики.
Сначала, пока жизненная необходимость не вынуждает к приспособлению и познанию
действительности, дети заботятся лишь об удовлетворении своих инстинктов, о
тех местах тела, на которых это удовлетворение можно ощутить, о тех объектах,
которые способны вызывать его, и о поступках, которые его действительно вызывают.
Из всех сексуально возбудимых мест (эрогенных зон) детей больше всего интересует
рот, задний проход и, совершенно особо, гениталии. «Что же удивительного в
том, что и его (ребенка) внимание в первую очередь приковывают такие вещи и
процессы внешнего мира, которые на основании довольно отдаленного сходства
напоминают ему самые приятные переживания». Так дело доходит до «сексуализации
Вселенной». В этой стадии маленькие мальчики любят называть все удлиненные
предметы именем, принятым у детей для обозначения полового органа, в любой
дырке они видят анус, в любой жидкости — мочу и в любом более или менее мягком
и вязком веществе — кал.
Один мальчик примерно полуторагодовалого возраста, когда ему в первый раз
показали реку Дунай, сказал: «Как много слюней!» Другой молодой человек двух
лет от роду называл дверью все, что открывается, в том числе и ноги своих родителей,
так как их он тоже мог «открыть» и «закрыть» (свести и развести).
Подобное отождествление происходит и в отношении органов тела: отождествляются
пенис и зуб, задний проход и рот; возможно, что ребенок для каждой аффективно
важной части нижней половины тела находит эквивалент в верхней (особенно в
области головы и лица).
Но такое отождествление — еще не символика. И только когда вследствие культурного
воспитания один (и притом более важный) член сравнения вытесняется, другой
член (прежде — менее важный) достигает аффективной «сверхзначимости» и становится
символом вытесненного. Первоначально пенис и дерево, пенис и колокольня сопоставляются
сознательно; и только с вытеснением интереса к пенису дерево и колокольня превращаются
в предметы, вызывающие акцентированный интерес — необъяснимый и с виду безосновательный;
они стали символами пениса.
Таким же образом и глаза стали символами гениталий, с которыми они когда-то
раньше — на основании поверхностного сходства — идентифицировались; точно так
же происходит символическое акцентирование верхней половины тела вообще, после
того как вытесняется интерес к нижней половине, и таково же, вероятно, онтогенетическое
происхождение всех символов гениталий (галстуки, змеи, вырывание зуба, коробка,
лестница-стремянка и т. д.), которые так широко представлены в сновидениях.
Меня не удивило бы, если бы в сновидении упомянутого мальчика дверь явилась
символом материнской утробы, а река Дунай в сновидении другого — символом жидкостей,
продуцируемых человеческим организмом.
На этих примерах я хотел показать преобладающее значение аффективных моментов
при становлении символов. Эти моменты должны учитываться в первую очередь,
если хочешь отличать символы от других произведений психики (метафор, сравнений
и т. д.), которые тоже есть результаты конденсации опытов разного рода. Если
при объяснении психических процессов принимать во внимание только формальные
и рациональные условия, то такой односторонний взгляд может ввести в заблуждение.
Раньше, например, бытовало мнение, что некоторые вещи принимаются одна за другую,
потому что они объективно похожи; сегодня мы знаем, что одну вещь путают с другой,
потому что для этого имеются определенные субъективные мотивы; похожесть только
предоставляет благоприятный случай, чтобы эти мотивы начали действовать. Одна
апперцептивная недостаточность сама по себе, без учета мотива, толкающего к поиску
сравнений, еще не объясняет образования символов.