О мнимо-ошибочных действиях
Особый вид ошибок — это предполагать, что совершил «промашку». «Мнимо-ошибочные»
действия не так уж редки. Как часто человек, который носит монокль, начинает
искать свои очки под столом, хотя они у него на носу; как часто кто-то полагает,
что потерял бумажник, а потом, после усердных поисков, находит его там, где
его уже вроде бы искали; а о «потерянных» и «вновь найденных» нашими служанками
ключах от кладовок не стоит и говорить! Такого рода промахи довольно типичны,
так что за ними можно искать какой-то специфический механизм и динамику.
Первый такой случай, который мне довелось просмотреть аналитически, представлял
собой нечто вроде «двойного промаха».
Одна молодая дама, интересующаяся психоанализом (ей я обязан наблюдением «маленького
мужчины-петуха»), имела привычку в мои приемные часы повсюду меня разыскивать.
Один раз я должен был сократить ее визит, сказав, что у меня много дел. Дама
откланялась и ушла, но через несколько секунд зашла снова и сказала, что, кажется,
оставила в кабинете свой зонтик, чего, однако, быть не могло, потому что вот
же зонтик — у нее в руке. Тогда она задержалась еще чуть-чуть и вдруг задана
мне вопрос: не страдает ли она воспалением ушной слюнной железы (по-венгерски
— fultomirigy ); но оговорилась и сказала: fultourugy , что значит «ушной слюнной
предлог» (в смысле — отговорка). Слова «железа» и «предлог», столь непохожие
в немецком языке, по-венгерски звучат довольно похоже ( mirigy , urugy ). Дама
созналась также, что с удовольствием осталась бы у меня еще; возможно, поэтому
ее бессознательное использовало мнимо забытый зонтик как предлог, чтобы продлить
пребывание у меня. К сожалению, у меня тогда не было возможности глубже проанализировать
случившееся, так что осталось неясным, почему эта забывчивость не осуществилась
в действительности, а была мнимой. Некая скрытая тенденция (или предлог) характерна
для всех мнимо-ошибочных действий.
Более обстоятельно я исследовал другой случай мнимого поступка. Один молодой
человек проводил летний отдых на даче у своего родственника. Как-то вечером
собралась веселая компания; скоро появился цыганский хор, все танцевали, пели
и пили на улице до поздней ночи. Молодой человек не привык пить и вскоре впал
в патологическую сентиментальность, особенно когда цыгане начали играть печальную
песню: «Во дворе на катафалке лежит мертвец». Он горько заплакал, подумав о
своем отце, которого недавно похоронил: этим веселым кутилам и дела нет до
его смерти, совсем как до мертвеца из песни, которого «никто, никто не оплачет».
И наш юноша тут же покидает веселую компанию и отправляется на одинокую прогулку
к озеру, спящему под покровом тумана. Следуя какому-то импульсу, так и оставшемуся
ему непонятным (он был, как говорится, «под хмельком»), он вдруг вынимает из
кармана полный бумажник и бросает его в воду, при этом деньги, лежавшие в бумажнике,
принадлежали матери, а ему были даны лишь на хранение. Все, что произошло потом,
он может рассказать лишь в общих чертах. Он вернулся к друзьям, выпил еще,
заснул, и его, спящего, отправили на машине в город, домой. Он проснулся поздним
утром в своей постели. Первая его мысль была — бумажник! Он впал в отчаяние
от своего поступка, но никому не рассказал о нем и послал за машиной; он собрался
поехать к тому озеру, хотя не питал ни малейшей надежды, что деньги найдутся.
В этот момент приходит горничная и протягивает ему бумажник, который она нашла
под подушкой у мнимого растеряхи.
Поскольку этот случай осложнен алкогольным опьянением, он не подходит для
общих выводов о мнимо-ошибочных действиях. Но психоаналитическое исследование
показало, что алкоголь здесь — как это часто бывает — не являлся причиной симптома,
а только содействовал прорыву аффективно акцентированного комплекса, постоянно
находящегося наготове. Выброшенный бумажник с деньгами матери символически
представлял саму мать, которую пациент, будучи сильно фиксирован на отце, хотел
буквально утопить в своем бессознательном. На язык сознательного этот поступок
можно было бы перевести так: «Лучше бы умерла мать, а не отец». (То, что бумажник
был полный, — намек на первоисточник ненависти пациента к матери. Брак его
родителей был необычайно плодовитым, почти каждый год рождались дети. Деньги
— указание на инфантильную — анальную — теорию рождения детей; «утопить» —
это противоположность к «спасать» из воды, и т. д.) Пациент объяснил себе инцидент
следующим образом: слоняясь вокруг озера в помутненном состоянии сознания,
он только размахивал бумажником над водой; но, видимо, потом опять положил
его в карман, а дома, раздеваясь, заботливо спрятал под подушку, то есть принял
все меры предосторожности, чтобы ни в коем случае его не потерять. Но именно
об этих действиях он как раз и забыл и проснулся в твердой уверенности, что
совершил преступление. Говоря языком психоанализа, в этом мнимо-ошибочном действии
проявилась амбивалентность пациента. После того как он — в бессознательной
( ubw ) фантазии — погубил мать, он лег с ней в постель и заботливо оберегал.
Его безмерная печаль по отцу тоже имела, возможно, «двойную ценность», она
должна была скрыть его радость по поводу того, что он наконец-то унаследовал
отцовское имущество (в том числе и самое ценное — мать). Из этих двух амбивалентных
тенденций осуществить в реальности можно было только одну, позитивную (нежность),
негативная же могла проявиться лишь в безобидной и неопасной форме — фальсификации
воспоминания.
Другой похожий случай не был осложнен экзогенным влиянием (в частности, алкогольным
опьянением).
Один медик должен был дать больному лекарство, и вдруг его сразила мысль,
что он ввел своему подопечному не тот препарат и отравил его. Врач дал противоядие.
Его неописуемый страх исчез лишь после скрупулезных расспросов. Этот человек,
овладеваемый сверхсильным «комплексом братьев-врагов», разделался — в своей
фантазии — с одним из соперников, в то время как в реальности — только принял
защитные меры для его спасения; и счастье еще, что он не навредил этими мерами.
Нечто подобное произошло со мной, когда однажды меня разбудили поздно ночью,
чтобы я помог пациентке, которой было очень плохо. Она была у меня в тот самый
день, ближе к вечеру, и наряду с другими недомоганиями пожаловалась, что у
нее «царапает» в горле. Обследование не выявило никакого органического заболевания,
разве что, может быть, «малую истерию». Материальное положение пациентки не
позволяло мне предложить больной такое дорогостоящее лечение, как психоанализ,
поэтому я ограничился тем, что просто успокоил ее, а для смягчения болей в
горле подарил коробочку «формаминта» — пастилок, которые производитель прислал
мне для пробы; я велел пациентке принимать этот препарат ежедневно по три-четыре
штуки.
Ночью, пока я шел к пациентке по вызову, у меня закралась мучительная мысль:
а не отравил ли я ее этими пастилками. Препарат был мне прежде не знаком, его
прислали как раз в тот день. Я подумал — а вдруг это был формамин, очень ядовитое
дезинфицирующее средство. У пациентки оказались непонятные боли в желудке,
но в остальном все было в порядке, и я ушел от нее заметно успокоенный. Только
по дороге домой мне пришло в голову, что формаминт не может быть не чем иным,
как безобидным ментоловым препаратом (что и подтвердилось в тот же день). Фантазия
об отравлении, когда я ее проанализировал, оказалась выражением моей досады
по поводу того, что меня разбудили среди ночи.
Представляется, что за такого рода мнимо-ошибочными действиями прячутся опасные
тенденции агрессии. Доступ этим тенденциям к двигательной активности должен
быть тщательно прегражден, но они способны фальсифицировать восприятие, понимание
вещей.
В норме, как известно, доступом к моторному окончанию психического аппарата
владеет сознание. Но в таком случае, кажется, уже бессознательное очень озабочено
тем, чтобы запрещенные сознанием действия не осуществились ни при каких обстоятельствах;
тогда сознание может спокойно заниматься агрессивными фантазиями — разумеется,
негативно акцентированными. Этот образ действий напоминает свободу фантазий
во сне, когда у человека любое действие парализовано самим состоянием сна.
(Мой друг, др. Barthodeiszky , не без основания обратил мое внимание на то,
что мнимо-ошибочные действия чаще всего происходят, когда человек занят своим
профессиональным делом или выполняет заученные, привычные действия, которые
являются «автоматическими», а значит — бессознательными, но при этом очень
точными.) Есть некоторое сходство между мнимо-ошибочными действиями и страстью
к бесплодным размышлениям; и тут, и там только что совершенное действие подвергается
критике, разве что мечтатель не уверен, правильно ли он выполнил задуманное
действие, в то время как совершающий мнимо-ошибочные действия уверен в том,
что он поступил неправильно. Речь идет о тонком различии в механизме испытания
мысли реальностью, которое мы не можем себе представить метапсихологически.
Аналогия этих ошибочных действий с симптомами невроза навязчивых состояний
подкрепляет предположение, что мнимо-ошибочные действия — как и навязчивые
явления — представляют собой как бы «вентили» амбивалентных тенденций.
Механизм мнимо-ошибочных действий можно описать и как противоположность симптоматическому
действию. При мнимой оплошности сознание ошибочно полагает, что совершен какой-то
поступок (происходящий от бессознательного), в то время как в действительности
двигательная активность подвергалась тщательной цензуре. При так называемом
симптомодействии, наоборот, подавленная тенденция незаметно для сознания осуществляется
в моторной акции. Но симптомодействие и мнимо-ошибочное действие имеют и кое-что
общее — там и здесь налицо разлад двух функций сознания: внутреннего восприятия
и оберегания доступа к двигательной активности, в то время как в других случаях
обе функции одинаково нормальны или в равной степени нарушены.
Техника «мнимо-ошибочного действия в ответ на таковое же» сравнима с техникой
«сновидения в сновидении». Обе защищаются против слишком запретных проявлений
бессознательного путем своего рода редупликации. Ведь ошибочное действие как
ответ на ошибочное действие есть тем самым коррекция первого; равным образом,
если снится, что видишь сон, то содержание этого «сна во сне» теряет одно из
свойств сновидений: оно не принимается за правду, как обычное сновидение.
Тенденциозность «мнимых оплошностей» лучше всего продемонстрировать следующей
грубоватой шуткой: «Извините, я толкнул Вас!» — говорит студент прохожему.
«Вы вообще не толкнули меня!» — отвечает тот. «Ну так я могу это наверстать»,
— говорит на это студент и сильно толкает его под ребро.
Но в шутке допускается, что разоблаченная тенденция мнимой оплошности потом
осуществляется на деле, в то время как в жизни человек лишь радуется, что понял
свое заблуждение и избежал воображаемой опасности.