Алкоголь и неврозы
Когда-то мне представился случай выразить убеждение, что статистические методы
в психологии имеют лишь незначительную ценность, во-первых, потому что здесь
высоким числом наблюдений нельзя возместить недостаток их глубины в каждом
отдельном случае, а во-вторых, потому что числа, как известно, слишком легко
можно подогнать и тенденциозно сгруппировать в зависимости от конкретных намерений
автора. Мне жаль, что в работе, подвергшейся критике со стороны профессора
Блейлера, я изменил своему же принципу и для защиты моих утверждений сослался
в числе прочего на статистическую работу майора медицинской службы д-ра Дренкхана.
Я обязан был предвидеть, что слабость любой статистической аргументации против
завышения роли алкоголя будет использована как уязвимое место для критики предложенного
мною воззрения на алкогольные психозы — что и произошло в действительности.
Однако я не чувствую себя призванным критически просеивать обработанный Дренкханом
статистический материал и решать, действительно ли то, что он привел, есть
только «застольная шутка», не имеющая доказательности, или все-таки это имеет
вес. Я ссылался и ссылаюсь лишь на результат, которого он добился и который
согласуется с моими аналитическими опытами, но не могу ручаться за точность
его данных.
Но вот против чего я готов протестовать с той же энергией, с какой профессор
Блейлер нападает на мои заметки, так это попытка создать видимость, что мое
понимание роли алкоголя при неврозах основывается на статистической работе
Дренкхана, а не на собственных индивидуально-психологических исследованиях.
Одно, возможно, самое решающее из этих наблюдений, а именно — анализ случая
алкогольной паранойи, уж точно сообщен в критикуемой работе. Там показано,
как латентный гомосексуалист хватается за алкоголь только тогда, когда он попадает
в особенно трудные ситуации, непосредственно противоречащие его сексуальной
конституции (обе женитьбы), и как алкоголь разрушает сублимации и гомосексуальная
эротика проявляется в образе параноидального произведения психики (бред ревности),
в то время как период холостяцкой жизни между обоими браками не отмечен ни
запоем, ни паранойей.
Господин Блейлер, по моему мнению, мог бы разобрать также и эту, более значимую
часть моей работы, а не ограничиваться осуждением публикации Дренкхана; при
его огромном опыте ему бы ничего не стоило проверить мои утверждения собственными
психоаналитическими исследованиями и тем самым подкрепить или модифицировать
эти утверждения.
Впрочем, должен добавить здесь — так как не смог сделать этого в короткой
заметке о работе с параноиками, — что мой взгляд на значимость психологических
(и соответственно, комплексно-патологических) мотивов при возникновении хронического
алкоголизма сложился постепенно и основан на материале многолетних опытов.
Мне бросилось в глаза, что интолерантностъ к алкоголю, которую до сих пор
не мудрствуя лукаво идентифицируют с повышенной физиологической чувствительностью
к ядам, не лишена психогенных элементов, а в некоторых случаях является по
преимуществу психогенной. Пока в поле моего зрения попадали лишь случаи, где
относительно малые количества алкоголя воздействовали непропорционально сильно,
я тоже довольствовался теорией «идиосинкразии». Но потом мне пришлось наблюдать
лиц, которые демонстрировали подлинное опьянение, приняв несколько капель алкогольного
возбуждающего напитка, даже несильно концентрированного. Наконец, в двух случаях
вообще не требовалось вводить в организм алкоголь; достаточно было того, что
пациент увидел перед собой наполненный стакан — и тут же опьянел. Симптоматика
«пьяного» в обоих случаях состояла в том, что пациент сознательно вызывал у
себя фантазии и позволял себе агрессивные или предосудительные речи и поступки,
которых в трезвом состоянии ни за что не допустил бы (вытеснил). Рука об руку
с этим комплексом, зазвучавшим во весь голос, наступало облегчение психоневротического
состояния, имевшегося в обычных условиях. Вслед за таким опьянением без алкоголя
наступает подобное же похмелье, такое же, как если бы прием алкоголя в действительности
имел место.
После этого у меня уже не было сомнений, что и в других, не столь экстремальных
случаях ответственность за симптомы опьянения не стоит возлагать на один только
алкоголь и что часто алкоголь является лишь разрешающим моментом, разрушителем
сублимаций, устраняющим тенденцию к вытеснению, и навстречу ему идет внутреннее
стремление к получению удовольствия.
У какой-то части этих «интолерантных»
индивидов вкушение алкоголя есть бессознательная попытка паллиативного самолечения
посредством «отравления» цензуры, однако, с другой стороны, я знал также
таких невротиков, которые употребляли это средство сознательно и вполне успешно,
рискуя заболеть хроническим алкоголизмом. Одному больному агорафобией ("боязнь площадей",
открытого пространства), например, не помогал никакой обычный наркотик, а
один глоток коньяка вселял в него такое мужество, что он даже рискнул пересечь
полукилометровый мост через Дунай. Всю жизнь его бросало то в пьянство, то
в невроз, и когда такой человек становится алкоголиком, то действительно
никто не может взять на себя смелость заключить, что алкоголизм был следствием,
а не причиной невроза.
Представить себе разрешающее действие алкоголя помогает гениальная работа
О. Гросса о механизме одержимости. Из этого труда мы узнаем, что бывают люди
одержимые, которые даже без введения извне препаратов, способствующих получению
удовольствия, только путем выработки эндогенных веществ подобного рода могут
заставить замолчать и даже «перекричать» угнетающие их мысленные комплексы
и депрессивные аффекты.
Я полагаю, что невротик, хватающийся за стакан с водкой, в сущности хочет
помочь этой своей недостаточной способности к продуцированию эндогенного удовольствия,
а стало быть, можно подозревать, что имеется некоторая аналогия между гипотетическими
эндогенными либидо-веществами и алкоголем, и подобно этому симптоматология
опьянения с последующим похмельем обнаруживает большое сходство с циркулярным
психозом. Эти рассуждения подкрепляют выдвинутое мною утверждение, что алкоголь
представляет опасность в первую очередь для таких личностей, которые по каким-то
внутренним причинам имеют повышенную потребность в экзогенном удовлетворении
потребности в удовольствии.
Интересный взгляд на отношения между алкоголем и неврозом складывается, когда
наблюдаешь и анализируешь антиалкоголиков. В некоторых случаях антиалкогольное
рвение можно связать с сексуальной свободой. Позволяя себе сексуальную свободу,
антиалкоголик упрекает сам себя и за это наказывает себя воздержанием от алкоголя,
то есть другим видом аскезы. Это вполне подтверждается тем фактом, что нередко
те, кто громогласно требует абсолютного отказа от алкоголя, очень щедры в смысле
предоставления сексуальных свобод. Утверждая это, я, естественно, ни в коем
случае не посягаю на значимость антиалкогольного движения. И все же всякое
призвание (в том числе и психоаналитика) во многом предопределяется сексуальной
конституцией. Я далек от мысли, что антиалкоголизм в каждом случае можно свести
к таким факторам; я только хочу заметить, что нередко бегство от алкоголя —
это тоже невротическая (то есть идущая от бессознательного) тенденция, своего
рода перебрасывание сопротивления. Алкоголик вытеснил свое либидо и может вновь
овладеть им только в опьянении; невротический трезвенник хотя и дает волю своей
сексуальности, но за это вынужден отказываться от другого, не менее сильного
желания. Такой антиалкоголик напоминает мне мужчину, о котором однажды рассказывал
профессор Фрейд. Этот человек, когда был маленьким мальчиком, как-то испытал
ужасные угрызения совести из-за того, что позволил себе «неприлично» прикоснуться
к одной маленькой девочке, а в тот момент, когда это случилось, он ел пирожок
с красной смородиной в форме рогульки. Остаточное воздействие угрызений совести
было столь сильным, что с тех пор он не мог выносить никаких рогулек. (Но сексуальным
наслаждениям предавался и впредь.)
Профессор Блейлер критикует мое утверждение, что алкоголь разрушает сублимации.
Этому будто бы противоречит часто наблюдаемое громогласное проявление «патриотических
сублимаций», наступающее под влиянием алкоголя.
Это возражение напоминает мне о том, что я упустил в своей работе количественный
момент при алкогольном воздействии. Определенно, что сублимации, которые в
индивидууме полностью сформированы, но не могут выразиться из-за торможений,
выходят на свет под воздействием малых количеств алкоголя.
Но если выпивший человек, под эгидой «патриотизма», растроганно обнимает и
целует своего соседа за столом, то здесь, думаю, стоит говорить о завуалированной
гомосексуальной эротике, но никак не о сублимации.
Невротик, вообще говоря, может предаться пьянству «по причине вредности своей
жены или из-за того, что вдруг заболела его свинья». С точки зрения логики
— и по мнению моего критика — эти мотивы пьянства можно, конечно, объявить
«идиотскими», а пьяницу обвинить в «слабости»; однако психоанализ находит более
глубокие объяснения мотивации таких поступков. (Чувствительность сложных комплексов,
перебрасывание либидо, бегство в болезнь и т. д.)
Недавно я прочел сборник сообщений д-р X . Мюллера об исследованиях алкогольных
психозов с 1906 по 1920 гг. У меня не создалось впечатления какой-то особой
их сложности, и я не понимаю, почему господин Блейлер словно требует от каждого,
кто хочет заниматься алкогольными проблемами, доказательства особенной пригодности
к этому. В ряде сообщений авторы защищают вторичное, как бы «разрешающее» значение
алкоголя при алкогольных умственных расстройствах, имеющих, в сущности, эндогенную
природу. (Бонхофер, Суханов, Штоккер, Рейхгардт, Мандель.) Я тоже придерживаюсь
этой точки зрения, но делаю шаг вперед тем, что на место неясного понятия «эндогенность»
ставлю механизмы, вскрытые Фрейдом и Гроссом.
Опасение профессора Блейлера, что публика, не имеющая собственного мнения, может
понять превратно мой взгляд на алкогольные психозы (также, как и сексуальное
учение Фрейда), я разделяю, однако не вижу основания скрывать свои воззрения.
Если бы Фрейд пугливо озирался на людей, не имеющих собственного мнения, то не
было бы психоанализа.